5 декабря 2025 года исполняется 102 года со дня рождения Владимира Фёдоровича Тендрякова (1923 – 1984). На протяжении всей своей творческой деятельности писатель делился с нами своими раздумьями над жизнью и над историческими уроками, которые она нам преподнесла, и, как представляется, его размышления и его опыт далеко не лишни в нашей нынешней повседневности…
     Одно из последних крупных произведений Тендрякова - его роман «Покушение на миражи». Роман будет интересен тем читателям, кого не смущают композиционные сложности и многослойность планов повествования, кто привык размышлять над прочитанным, кого привлекает жанр философского романа, интеллектуального романа.
     Роман «Покушение на миражи» пришёл к читателю раньше, чем «роман-пунктир» Тендрякова (то есть цикл очерков, рассказов и повестей, представленный сборником «Охота»), и раньше, чем его полемические публицистические статьи «Личность и коммунизм» и «Метаморфозы собственности». Критика восприняла тогда этот роман в качестве произведения, «ставшего духовным завещанием писателя» (1, с. 5), хотя оценила по-разному.
     Н. Г. Асмолова-Тендрякова отмечала, что «Покушение на миражи» является итоговым романом, отразившим «весь длинный и сложный путь нравственных исканий писателя» (2, с. 776). С её же слов известна история создания этого произведения. Роман имел не одну редакцию. Его рабочим названием было «Евангелие от компьютера». В 1982 году был подготовлен к печати последний вариант романа, уже под названием «Покушение на миражи». Но увидел свет он лишь в 1987 году, то есть через три года после смерти Тендрякова, в журнале «Новый мир», который тогда редактировал Сергей Залыгин.
     Замысел автора своеобразен. Тендряков предпринимает здесь исследование проблемы истоков нравственности и поиска путей в будущее. Его тревожат вопросы: можно ли «запрограммировать» счастливое будущее и рассчитать пути его создания? Почему все попытки подобных расчётов проваливались на практике, обращаясь в утопии? Что тому виной: идеалы или расчёты?
    Развенчание пути создания и реализации социальных утопий писатель уже предпринимал в повести «Три мешка сорной пшеницы» (1972). Дальнейшее развенчание этого пути, исследование духовного опыта человечества и поиски другого пути, связанного с изучением реальной жизни и культивированием «ростков прогресса», замеченных в ней, и составляет цель автора в романс «Покушение на миражи».
    Сразу следует отметить приоритетность в нём нравственной проблематики и постановку нравственных проблем в философском аспекте на основе глубокого анализа истории и современности.
     Привлечение внимания читателя к проблемам нравственности – это есть для Тендрякова способ заставить читателя осознать ценность не только социально-экономических преобразовательных программ, но и духовного опыта человечества; это есть способ обратить читательское внимание на недостаточность социально-экономических теорий преобразования жизни, на тот факт, который был оговорён писателем ещё в 1968 году в полемической статье «Личность и коммунизм»: ведь «прежде, чем заняться уничтожением» каких-либо «зловредных явлений», надо уяснить себе, «где начало и где конец» этих самых зловредных явлений. «Уяснить в каждом конкретном случае! Объективными экономическими признаками этого не сделаешь, только через субъективные ощущения, только через духовное. Ну, а духовным-то социальные теории не занимаются, они ищут объективные законы развития человеческого общества» (3, с. 100).
       Писателя волновала проблема: как сказать это читателю в художественной форме?
  Тендряков избрал способ: попытаться сделать это на примере созданной им модели художественной реальности эпох истории и современности в их взаимосвязи. Смоделировав такую художественную реальность по образцам исторической реальности и современной ему советской действительности, он хотел поставить своеобразный «эксперимент с историей», вглядеться в неё «при свете разума» и с этих позиций высмотреть в ней нужное для нашей эпохи в области как социального, так и духовного опыта поколений.
     Этот принцип мотивируется в тексте романа:
    «Будущее проступает уже сейчас – такова особенность развития. Чтобы уловить робкие приметы этого будущего, надо, как ни парадоксально, вглядываться назад, в истоки нынешнего. Только тогда можно понять, как оно изменчиво и куда эта изменчивость приведёт. Грядущее проглядывается через прошлое.
    Несёт время род людской, позади, по реке Прошлого, в фарватере Истории, остаются человеческие маяки. Каждый что-то собой отмечает. По ним легче всего ориентироваться. И следует ли отворачиваться от их архаического света, если даже он и кажется нам иллюзорным?» (4, с. 554).
     Писатель смоделировал прошлое и настоящее, пытался смоделировать и будущее (в первых редакциях романа), но потом отказался от последнего намерения. Роман Тендрякова не превратился в произведение научной фантастики, хотя попытки освоения этого жанра в его творчестве уже были: стоит вспомнить фантастическую повесть «Путешествие длиною в век». Роман «Покушение на миражи» больше напоминает произведение научно-популярной литературы исторического характера, но только напоминает. Это сюжетный роман со сложной композицией.
    Роман строится двумя параллельными «потоками» повествования, т. е. посредством чередования глав, носящих явно выраженный публицистический характер (они названы просто «Главами» и имеют сплошной сюжет, связанный с жизнью главного персонажа – Георгия Гребина), и глав, представляющих собой как бы «живые картинки»-иллюстрации к размышлениям автора и центрального героя (они названы «Сказаниями»). Тех и других глав по пять, и нумерация их ведётся отдельно в каждом «потоке». «Сказания» имеют также названия: «Сказание первое» – «О несвоевременно погибшем Христе», «Сказание второе» – «Откровения возле философской бочки», «Сказание третье» – «О Павле, не ведающем Христа», «Сказание четвёртое» – «Страсти о ближнем», «Сказание пятое» – «Прощание с градом Оссиянным».
     Композиционная форма романа не нова. В числе предшественников Тендрякова на этом пути следует назвать Михаила Булгакова: роман «Мастер и Маргарита» был опубликован в 1966 – 1967 годах и, безусловно, прочитан Тендряковым; в «Покушении на миражи» присутствуют явные литературные аллюзии и прямые переклички с булгаковским романом.
       Скажем сразу, что в романе два «покушения на миражи».
     Одно из них совершает центральный герой романа Георгий Петрович Гребин, который является повествователем. «Миражи», на которые «покушается» повествователь в романе, – это, выражаясь его метафорическим языком, уже упомянутый «архаический свет» «человеческих маяков», доходящий к нам через года и века, а иначе говоря – плоды деятельности человеческого интеллекта, занятого идеей реорганизации мира к благу человека. Повествователь «покушается» на рассмотрение ценностных ориентиров, сформировавшихся в прошлые эпохи исторического развития, с позиций отделения «зёрен от плевел», и в том числе – на рассмотрение «света» христианства как системы идеалов. Его занимает суть тех теорий, с помощью которых люди в различные эпохи рассчитывали прийти к «золотому веку», суть идей, выкладок, учений, программ. Интересно, что эта "поверка" осуществляется сразу двумя способами: во-первых, её реализует ЭВМ, запрограммированная специалистами, во-вторых - собственное сознание Гребина - воображение Георгия Петровича, уводящее его в прошлые исторические эпохи и выстраивающее собственную схему пути развития человечества. Таким образом, трудятся над поставленнолй задачей сразу два вида интеллекта: искусственный и естественный, человеческий. К услугам первого - компьютерные программы и выкладки, к услугам второго - разум и воображение. Результаты исследований не совпадают... И приводят удивлённого героя к новым размышлениям. 
     Другое «покушение» совершает сам автор, и в число объектов авторского интереса включена деятельность и «покушение» героя-повествователя, ибо у них несколько разные цели и несколько разные взгляды на жизнь, на возможности человека и на рамки человеческих требований к «архаическому свету» исторических «человеческих маяков».

        Читателю есть над чем поразмышлять...

     Показательно, что Тендряков пользуется понятием именно миража, а не мифа или, скажем, легенды, мечты, маяка. Он здесь опредмечивает метафору в самом способе повествования, обнаруживая заманчивую видимость проектов, в разные времена волновавших человечество, в виде мечтаний и истинную их (обманчивую, несостоятельную) сущность в виде реалий, претворённых на практике. С каждым из этих проектов всегда происходило одно то же: феномен, издали привлекавший своей спасительностью, по мере приближения к нему блёкнет и оставляет после себя лишь чувство горького разочарования, как мираж в пустыне.
     Уточним ещё раз: мираж в романном контексте Тендрякова – это любая идея, схема, теория прошлых и настоящих лет, направленная на реорганизацию сущего к благу человечества: oт «догадки» «усердного земледельца» о пользе, которую можно извлечь из выкармливания вола, до христианской проповеди любви к своему врагу как к любому «ближнему; от революционных программ социального переустройства до попыток современных рационалистов с помощью вычислительной техники ("искусственного интеллекта") решить «загадку прогресса». «Покушение на миражи» значит рассмотрение автором в его романной действительности этих идей, схем, теорий с точки зрения их нравственной состоятельности и возможности использования их современным человечеством в своей дальнейшей жизненной практике. Таким образом, предпринимается своеобразная поверка различных систем духовных ценностей на протяжении довольно большого периода исторического развития человечества.
     «Экскурсы в историю» совершает по сюжету романа Тендрякова центральный романный герой Георгий Петрович Гребин. Подобно булгаковскому Мастеру, пишущему «роман о Понтии Пилате», он воскрешает в своём воображении историческое прошлое человечества. Знаменательно, что в композиции романа имеет место принцип «романа-пунктира», – так называемый «метод узловых точек», который позволяет по «вехам» пути человечества судить о целом этого пути и извлекать уроки из истории.
     Многие исследователи романа склонны были отождествлять Гребина с автором. Это ошибка. Кажущиеся основания для отождествления – в том, что Гребину отданы функции повествователя (логика подсказывает, что он должен быть и носителем авторских взглядов, авторским двойником). Однако известны случаи несовпадения этих ипостасей персонажа: вспомним хотя бы повествователя из романа Евгения Замятина «Мы» или повествователей из повестей самого Тендрякова «Шестьдесят свечей» и «Апостольская командировка».
     Гребин нужен автору как герой, наделённый собственной субъектной сферой, как герой активного действия, но нужен он автору в таком качестве для того, чтобы доказать читателю на его примере несостоятельность необдуманных «экспериментов с историей», которые он затевает, пытаясь запрограммировать ЭВМ на анализ подкорректированной самим экспериментатором истории человечества. Недаром по сюжету он слышит от своего старшего товарища, Голенкова: «Поверь в простое и немудрствуй лукаво, принимай, что нажито теми, кто жил до тебя, береги опыт прошлого, не вноси отсебятины!» (4, с. 657); недаром он переживает в предфинальных сценах собственный крах иллюзий в связи с безнравственными поступками его сына Севы, которому глубоко чужды отцовские заботы. Вместе с тем Гребин нужен автору и как герой мыслящий, способный к интеллектуальному труду и к извлечению уроков из своих и чужих заблуждений (неслучайно он авторской волей – интеллектуал, физик-исследователь), – словом, такой герой, каким хотел бы видеть Тендряков своего читателя. Гребин экспериментирует, но он же и наблюдает, соотносит одно с другим, делает заключения.
     Конечно, не зря герой-повествователь носит имя «Георгий» («победоносец») и не зря имеет фамилию «Гребин»: он – гребец в волнах истории, призванный выгрести в бурях и штормах на твёрдую почву реальности. Авторской волей он награждён «говорящими» именем и фамилией.
     Важны и ценны не столько выводы, к которым приводят Гребина «миражи» его памяти, сколько авторская коррекция этих выводов.
     Мысль: человек только тогда достигнет счастья, когда в сообществе с другими построит будущее на основе «вечной нравственности», но с учётом социально-исторической конкретики и на основе достижимых идеалов, – главная в романе. Усилия каждого члена нынешнего человеческого сообщества, по мнению автора, должны быть направлены на то, чтобы достигать своих целей гуманно, не нанося ущерба другому, – вот та истина, которая волей автора открывается почти каждому герою в романе. Нельзя не подчеркнуть продолжение Тендряковым платоновских традиций: мысль о достижении умения жить только так – любимая мысль Андрея Платонова, пожалуй, наиболее лаконично реализовавшаяся в его коротком рассказе «Цветок на земле».
     К её воплощению направлены авторские усилия и в тендряковском романе. И немалую роль в реализации авторского замысла играет сплетение мотивов «золотых снов» и «недомыслия».
     «Золотые сны человечества» – это образ из лирики Беранже; вспомним: «Господа! Если к правде святой / Мир дорогу найти не умеет, – / Честь безумцу, который навеет / Человечеству сон золотой».
     Подобно скрученной меланжевой нити, мелькающей в ткани то одним, то другим своим цветом, проходит оно (это сплетение указанных мотивов) через весь роман, заставляя читателя включаться в мыслительную работу и переживать происходящее в художественной реальности как творящееся наяву и с ним самим. По сути дела,Тендряков демонстрирует, как «золотые сны» человечества оборачиваются упрощением, примитивизацией жизни – в результате «недомыслия» и «слишком простого взгляда на жизнь», как устами своего героя он скажет в этом романе.
      «Золотые сны» человечества представлены в «Сказаниях».
   «Сказания» вызваны желанием Гребина и автора понять, как же развивалась нравственная философия человечества, как и почему человечество пришло к гуманистическому идеалу и насколько он состоятелен. Желая «инвентаризировать» «духовный багаж» человечества, они пытаются воочию представить себе некоторые знаменательные «вехи» исторического развития, вернее, исторического осмысления хода вещей современниками различных эпох: античности, эры возникновения христианства, ХVI– ХVII веков. Для Гребина важна логика, которой руководствовались создатели «миражей», потому что он сам в определённой мере утопист-романтик. Для автора, размышляющего над тем же, важна в первую очередь логика самого развития истории, логика хода вещей, логика необходимости и целесообразности «света» главнейших «человеческих маяков», логика и правомерность человеческих претензий к ним. Понять авторскую логику читатель может лишь в целостности всего романного полотна.
     Тендряков отвергает всякое упрощение, примитивизацию, «слишком простой взгляд на жизнь». Он был и остаётся врагом всяческого «недомыслия», заповедовав когда-то в статье «Личность и коммунизм»:
     «Я выложил мои размышления и хочу одного, чтобы каждый из читателей поразмыслил вместе со мной, забыв о том, что нужно верить или не верить чему-то, возмущённо отвергать или восторженно принимать. Не отвергай, прежде чем не отнесёшься с доверием, не принимай, прежде чем не возьмёшь под сомнение.
     Твои сомнения – вот что больше всего мне нужно, товарищ!
     Сомневайся, чтоб предложить своё, тоже выношенное в сомнениях, и бойся родить недоноска» (3, с. 119).
     И вот теперь, переходя от одной «живой картинки», нарисованной в «Сказаниях», к другой, он пытается показать, что именно «слишком простой взгляд на жизнь» каждый раз подводил создателей различных теорий реформирования жизни, ибо они не учитывали всей сложности реальной действительности, полагая, что можно будет реформировать её по схеме, хотя бы и прекрасной по своим намерениям. Как гласит известная пословица, «Гладко было на бумаге, но забыли про овраги, а по ним ходить…».
     Каковы последовательность и логика «Сказаний»?
     «Сказание первое» ("О несвоевременно погибшем Христе") знакомит с гуманистическим идеалом, демонстрируя его привлекательность и нравственную состоятельность. Однако уже oно показывает, как сильны в людях чувства, противоположные любви, как легко эти чувства могут победить, особенно при определённых усилиях тех, кто манипулирует общественным мнением в собственных интересах.
     «Сказание второе» («Откровения возле философской бочки») демонстрирует неприемлемость идеи отказа от участия в жизни, как и неприемлемость идеи переделки жизни насильственным способом. Позиции повествователя и автора здесь совпадают.
  «Сказание третье» («О Павле, не ведающем Христа») обосновывает с позиций повествователя необходимость учитывать в реформаторских теориях социально-историческую конкретику и определённую долю противоречивости социальной теории для того, чтобы она (эта теория, идея) могла овладеть достаточно широкими массами, включающими самые разные социальные слои, и заставить их сделать её руководством для жизни.
     «Сказание четвёртое» («Страсти о ближнем») показывает практическую несостоятельность идеала любви к ближнему в буквалистском понимании, но в то же время демонстрирует актуальность и незаменимость широко понимаемого гуманистического идеала как вечного ориентира не на насилие и агрессию, а на внимание и уважение к личности.
     «Сказание пятое» («Прощание с градом Оссиянным») раскрывает суть «слишком простого взгляда на жизнь» и демонстрирует разрушительность «недомыслия» теоретиков и буквализма практиков.
         В четвертом и пятом «Сказаниях» позиции автора и героя вновь совпадают, и это указывает на факт эволюции сознания героя-повествователя.
     Рассмотрим в качестве примера два «Сказания», чтобы проследить смысл каждого из них и их связь с пластом современности.
     В «Сказании втором», «Откровениях возле философской бочки», мотивы связанных между собой «золотых снов» и «слишком простого взгляда на жизнь» реализуются в репликах спора Диогена с Аристотелем. В этом споре своеобразна роль Диогена. Он тоже мечтатель, но одновременно пессимист, знающий, что его «золотой сон» – мечта о равноправии и свободе человека – неосуществим, так как для этого потребовалось бы возвращение человечества в первобытное состояние, торможение исторического развития. Поэтому он выбирает свою бочку. Это своеобразный способ «вернуть творцу билет» (выражаясь языком Достоевского и Цветаевой), чтобы не участвовать в дальнейшей «порче мира» людьми. Но этот выбор, безусловно, неприемлем для человечества. Итак, с одной стороны, «нить» «золотого сна»: «...не лучше ли всем вести себя так, как веду себя я (Диоген. – Г. З.)! Не рваться ни к славе, ни к богатству, не завидовать другим, не надрываться на работе, чтоб получить лишнюю гроздь винограда. Кому тогда придёт в голову замахнуться на тебя, обидеть, отнять твою жизнь?» (4, с. 594). С другой – «нить» «слишком простого взгляда на жизнь», «недомыслия», которым оборачивается «золотой сон» («слишком простой взгляд на жизнь» делается очевидным, благодаря язвительным замечаниям Аристотеля в адрес Диогена). Именно простота решения проблемы, декларируемая Диогеном («И это так просто!»), отталкивает его оппонента, а вместе с ним и автора. В заключение следует резюме Аристотеля: «Пожалуй, ты нашёл способ быть счастливым – проспать жизнь. Таких не следует будить» (4, с. 595). Так прямая связь диогеновской теории с «золотым сном» выходит на поверхность в реплике противника простоты как примитивности.
     Один из миражей развенчан. Но рассуждения Диогена и его кредо ещё многократно, хотя по-разному, отзовутся по воле автора в убеждениях героев других «Сказаний»: Христа, Лукаса, Кампанеллы – и нашего современника, сына самого Гребина, Севы. И это – авторский способ показать силу объективных причин краха иллюзий многих последующих претендентов в «пророки», силу «цепной реакции» в умах и душах, когда «недомыслие» не замечается людьми и влияет на последующий ход истории.
   Автор также покажет: любая прекрасная идея будет иметь положительное влияние на общественную жизнь только тогда (при том условии), когда она ляжет на подготовленную почву, когда люди «созреют» для её приятия.
     Так, например, замечательная идея отказа от жизни, построенной на жестоком утеснении одних людей другими, и преобразования её в жизнь, построенную на любви к человеку, лежит в основе учения Христа. Почему же заповеди Христа так и не стали за множество веков прямым руководством к поступкам людей в их жизни и в нашей современности, – задаётся вопросом Гребин?
    Иисус явится у Тендрякова героем первого «Сказания». Читатель увидит его до его обожествления, представшим в «Сказании о несвоевременно погибшем Христе» тем первым человеком, который когда-то стал проповедовать необходимость разума, здравого смысла и человечности. Перед читателем явится несколько непривычный Христос: не Бог, которого чтит одна из величайших религий мира, а просто человек, подчёркнуто именующий себя Сыном Человеческим, хотя и воспринимаемый окружающими в качестве пророка нового Бога.
    Тендряков избирает своеобразный способ представления своего героя читателю: главным образом, посредством его диалога с фарисеем Садоком, ревнителем сурового Иеговы. Характеризуют персонажа и его деяния, но они описаны немногословно, а вот страницы диалога позволяют судить о герое «с его собственных слов», вызывая у читателя «эффект присутствия», поэтому они особо важны.
«– Ты называешь себя Сыном Человеческим? — Слова Садока, как железные, скрежещут друг о друга.
– А чьим сыном я могу быть? Или ты сам не из рода человеческого? Или я не похож на тебя? – Он отвечал, не напрягая голоса, однако внятно, слышно всем.
– Правда ли, что ты говорил – послан от Бога?
– Правда.
– И после этого считаешь — я похожу на тебя? Кто из нас посмеет сказать людям: меня послал Бог?! Таким был один Моисей.
– Ты ошибаешься. Каждый из нас послан на землю Богом.
<...>
– Называл ли ты себя господином субботы? <...>
– Называл. <...>
– Разве ты дал нам субботу, что считаешь себя господином её?
– Дал её Бог мне и вам.
–Ты присвоил себе Богово. Берегись, прохожий!
<...>
– Как я мог присвоить то, что мне дано? – по-прежнему негромок и внятен голос гостя. – Раз Бог дал нам субботу, то она уже наша. Суббота для человека, а мы её господа. <...>
– Значит, всякий может распоряжаться субботой как хочет?!
<...>
– Если ты дашь мне динарий, то кто будет распоряжаться им после этого – ты или я?
– Суббота не динарий, прохожий!
– Как и ты не Бог. Но даже ты не станешь настолько мелочным, чтобы дать и не разрешать пользоваться. Неужели Бог мелочнее тебя, человек?» (4, с. 561 – 562).
    В словах Иисуса – железная логика. Он – яркий образец человека мыслящего, отринувшего слепую покорность авторитетам и избравшего сознательные действия. Он подаёт пример другим, утверждая приоритет разума, а не слепого повиновения, и этим самым представляет опасность для столпов тиранического режима. Характерно резюме Садока, мгновенно понявшего суть угрозы, исходящей от этого абсолютно мирного «странного пророка, не грозящего всевышними карами, не возвышающего даже голоса – роняющего лишь тихие и такие обычные, понятные всем фразы»: «Ты опасней чумы, прохожий!» (4, с. 563).
     Такого же мнения о бродячем философе Иешуа Га-Ноцри был булгаковский герой первосвященник Каифа, трижды повторивший перед прокуратором Иудеи Понтием Пилатом ходатайство о помиловании не Иешуа, а разбойника и убийцы Вар-раввана и ответивший на угрозу Пилата: «Не мир, не мир принёс нам обольститель народа в Ершалаим, и ты, всадник, это прекрасно понимаешь» (5, с. 29).
     Для Христа-человека из «Сказания первого» не сделать добро тогда, когда ты можешь, значит сделать зло; пассивность в ситуации, требующей активности в сотворении добра, не имеет для него оправдания. Он сам творит добро тогда и там, когда и где это оказывается ему по силам, невзирая на религиозные запреты.
« – Должно ли в субботу добро делать? Или зло делать? – громко спросил назаретянин. – Вот он, видите?.. – указал на Маноя. – Спасти в субботу его или погубить? <...> Руку! – Маною резко, окриком. – Протяни руку!
Бескостная рука Маноя шевельнулась и поднялась...» (4, с. 558).
     На фоне этого активного гуманизма все деяния и проповеди «благочестивых» фарисеев выглядят жестокими и ненужными, теряют ценность и право на существование.
   Иисус из «Сказания первого» возражает Садоку, но его не понимают: люди, наделённые буквалистским пониманием вещей, замороченные провластными священниками и садоками, не способны осознать значения всего услышанного от него.
« – Если каждый примет в себя Бога, как тогда можно будет обидеть кого-то? В каждом человеке – Бог, каждого уважай, как Бога! – Он выкрикнул на этот раз громче обычного, боясь, что не успеет, не будет услышан.
Его услышали, толпа угрожающе ахнула – оскорблены за Бога: впустить его, великого, в себя, ничтожных, – да как он смеет!» (4, с. 563).
    Настолько непривычен для людей его призыв к опоре на собственный разум и собственную совесть в согласии того и другого с единым законом нравственности и добра, заповеданных людям Богом, что люди не в состоянии понять и оценить предложенного им. Люди не созрели для проповеди Христа. Поэтому они дают фарисеям обмануть себя и упрощают услышанное, приспосабливая его к собственному уровню интеллекта и нравственности. Читая строки словесного поединка Христа с Садоком, вновь невольно вспоминаешь М. Булгакова и предвидение Иешуа Га-Ноцри: «Эти добрые люди <...> ничему не учились и всё перепутали, что я говорил. Я вообще начинаю опасаться, что путаница эта будет продолжаться очень долгое время.И всё из-за того, что он неверно записывает за мной. <...> ...Ходит, ходит один с козлиным пергаментом и непрерывно пишет. Но я однажды заглянул в этот пергамент и ужаснулся. Решительно ничего из того, что там записано, я не говорил» (5, с. 119).
       Возглавляемая Садоком толпа побивает Иисуса камнями.
     В тексте самого «Сказания первого» герой не именуется Христом. Его называют назаретянином, гостем, пророком, Учителем, Сыном Человеческим (как и сам он называет себя), прохожим, а в сцене его казни толпой — нечестивым. Это – восприятия его многоликой аудиторией, перед которой предстаёт он в различных эпизодах. Но «лицом к лицу лица не увидать, большое видится на расстоянье...», как сказал поэт. Гребин как исследователь придерживается именно этого принципа, и решает установить значение личности Христа и «света» его учения посредством устранения его из модели отрезка истории, заложенного в ЭВМ, которая должна смоделировать путь развития человечества без этого «человеческого маяка», тем самым проверив его необходимость в истории как создателя определённой системы нравственных ценностей.
   Таким образом, суть «Сказания первого» в том, чтобы высветить, человеческую личность и убеждения первого гуманиста на земле. Что есть идея гуманизма, в какой степени она представляет собой «сон золотой», а в какой – реалистическую программу созидания социума, какое место в русле гуманизма занимают религиозные идеи христианства, насколько ценны для нас его нравственные заповеди, можно ли счесть их «маяками» в нашей современности, или они являются «миражами», – автор и повествователь выяснят в дальнейшем. Об этом читателю расскажут другие «Сказания».
    Повествователю Гребину от его собственного «слишком простого взгляда на жизнь» помогают окончательно избавиться размышления об участи тех, кто буквалистски реализовывал в жизненной практике утопию Томмазо Кампанеллы. Эти размышления влечёт за собой работа воображения: повествователь представляет себе путешествие Кампанеллы в построенный учениками по его завету Город Солнца.
    В определённой мере тема утопии Томмазо Кампанеллы – «отработанная» для Тендрякова. В повести «Три мешка сорной пшеницы» устами нескольких героев учение о Городе Солнца развенчано и определено как миф и заблуждение человечества: «Опять мир перевернуть... Так он уж и без того вверх дном стоит» (6, с. 258). И всё же «Сказание пятое» – не перепев старых мотивов и не повторение пройденного. В контексте всего романа «Покушение на миражи» учение о Городе Солнца, переплетаясь с показом следствий его реализации в жизненной практике персонажей «Сказания пятого», приобретает смысл аргумента в споре с защитниками схематичного, «слишком простого» взгляда на жизнь в современности. В «Сказании пятом» «Покушения на миражи» не только развита мысль о необходимости учитывать компонент иррационального, духовного начала в человеке и обществе, но и показана наглядно «живая картинка», демонстрирующая негативность нравственной основы утопии о Городе Солнца как о царстве примитивной уравниловки всего и всех, а затем подведены итоги авторских размышлений на тему утопий вообще как «золотых снов» человечества. Способ демонстрации – показ читателю путешествия самого Кампанеллы через пространство и время и показ крушения его иллюзий в построенном по его заветам Городе Солнца. Путешествие это совершается в грёзах умирающего фра Томмазо, что служит лишним способом указать на природу его утопии как сна, мечты, галлюцинации, то есть миража.
    В Городе Солнца оживает и воплощается в реальность и то, чего хотел Кампанелла, и то, что возникло в качестве негативных следствий его схемы, – то, чего он не предвидел и рассчитал, создавая свою утопию. «Опредмечивание метафоры» нужно здесь Тендрякову не только для того, чтобы напомнить мысль, когда-то облечённую в слова героем Гёте: «Теория, мой друг, суха, А древо жизни вечно зеленеет». Автор говорит о разрушительной сути буквализма и начётничества, и для автора особенно важно, что идея буквалистского толкования какого-либо учения, отвергнутая, например, в 20-е – 30-е годы Андреем Платоновым в его антиутопиях «Чевенгур» и «Котлован», никогда не отвергалась советскими вождями и широко пропагандировалась ими в массах в применении к учению К. Маркса, Ф. Энгельса и В. И. Ленина. Отвергая буквализм и начётничество учеников Кампанеллы, Тендряков вместе с ними отвергает эти свойства в применении к любой социальной теории, любой схеме и любым выкладкам любых признанных авторитетов. Он требует осмысленного отношения к чему бы то ни было, пропагандируя разум и здравый смысл. «Заблуждения порой страшней чумы, создатель. <...> Виной <...> был слишком простой взгляд на жизнь. <...> А твоего прихода мы ждали, Кампанелла. Ждали и боялись, – говорят Кампанелле в Городе Солнца. – Кто знает, что ты ещё натворишь, увидя нашу жизнь. Мы-тo живём по твоему слову, старательно выполняем всё, что ты сказал, и теперь ты нам страшен, учитель» (4, с. 711, с. 714, с. 715).
     «Слишком простой взгляд на человека – вот мираж, на который не только покусился, но который и сумел разрушить (по крайней мере, в художественной логике своего романа) В.Тендряков, – считает Г. Егоренкова. – Мысль вечная, а значит, и современная, а уж сегодня, сейчас одна из самых насущных» (7, с. 190).
    «А возможно ли повлиять на время? Да, вмешавшись в естественный ход развития. Да, внося элемент искусственности в стихийные события. Да, усилиями разума!» (4, с. 568) — эта гипотеза, «жестоко мучившая» повествователя, прояснится постепенно по ходу романного сюжета. К важным догадкам придёт после своих экспериментов с историей много передумавший Гребин, переживший крах иллюзий и нащупывающий выход из этого тупика. «Недомыслием» обернулась мечта Гребина «подкорректировать» былые теории: он попытался смоделировать историю без какой-либо выдающейся личности, повлиявшей на ход истории в течение нескольких веков, но ЭВМ восстановила «выброшенную» «флибустьерами» фигуру Христа, несмотря на, казалось бы, ошибочность христианского идеала всеобщей любви…
     Готовя программу для закладки в ЭВМ, Гребин отдавал себе отчёт в её крайней упрощённости: «Мы заранее должны смириться с тем, что наша модель станет походить на действительность, как модель авиалюбителя на сверхзвуковой воздушный лайнер» (4, с. 627), – но не считал упрощённость и примитивизацию чем-то существенным. Затем, после фиаско с ЭВМ и происшествия с Севой, взгляды Гребина на проблему любви к людям оформляются в более чёткую, чем прежде, систему, облекаясь в аргументы защиты позиции уже не буквалиста, а «абстрактного гуманиста», отстаивающего принципы гуманизма в самом широком смысле, а не только в понимании его как любви к своим близким людям. Так, в споре с женой Гребин говорит: «Ты считаешь, что только любовь к самым наиблизким свяжет людей воедино... Но разве люди никогда не грабили, не насиловали, с ожесточением не истребляли друг друга ради того, чтоб их горячо любимые дети жили лучше других? Любовь к наиблизким! Да она постоянно оборачивается слепой ненавистью ко всему миру. И мир таким отвечает той же лютой ненавистью. Не разновидность ли самовлюблённости эта ограниченная любовь – моё, не посягай, горло перегрызу! Всемирная прочная спайка эгоистически любящих? <...> Ты любишь Севу (сына. – Г. З.), Катя... Да, знаю, ради него готова пожертвовать собой. Но скажи: принесёшь ли ты ради Севы в жертву другого, хотя бы первого встречного?..» (4, с. 621).
     В финале романа Гребин больше не создаёт химер-утопий, не пытается «смоделировать историю». Он приходит к желанию обнаружить путём научных исследований такие закономерности, которые помогли бы людям создать «некие общественные механизмы, принуждающие жестокосердного проявлять сострадание, эгоиста — творить великодушные поступки. Слева направо, слева направо – против настроенного движения не попрёшь. Вся суть в том, куда направить движение механизма» (4, с. 702). «Направленная эволюция», определяемая неуёмностью человека-гуманиста, человека-учёного, идущего не просто от своего желания или от рационалистической схемы, а стремящегося постигать не дающееся ему в руки, отвоёвывающего у природы новые знания путём поисков, ошибок и (хочется в это верить!) находок, постигать, соотнося полученные знания с кодексом гуманности и человечности, поверяя эти новые знания вековыми нормами человечности, – очевидно, это и есть ответ, который только и может дать писатель на поставленные им самим вопросы, если не хочет быть утопистом и прожектёром. И опять вспоминаются взгляды и выводы авторов "Мастера и Маргариты" или "Чевенгура" и "Котлована". На реалиях новой действительности, но следуя их традициям, ставит проблемы нынешней жизни и направленности интеллектуальной и духовной деятельности человека автор "Покушения на миражи"...
     К месту вспомнить, что Владимир Тендряков никогда не стремился дать в своих произведениях ответы на все волнующие людей вопросы, решить тревожащие проблемы, так как понимал невозможность этого. Он предпочитал проблемы ставить, предлагал их для обсуждения и совместных попыток решения. «Не пророк здесь вещал – пытался вдумываться всего-навсего человек, кому не чуждо самое распространенное человеческое – способность ошибаться» (8, № 4, с. 160); «Не хочу убеждать неверующего и не особенно обрадуюсь, если кто-то вдруг скажет: верую каждому твоему слову. Я не пророк, который ждёт себе награды в вере, а мои размышления не проповедь неукоснительных к исполнению догматов» (3, с. 118). Только так мог бы повторить о себе автор «Покушения на миражи», как он не раз это повторял в статьях и выступлениях, движимый кредо: «Сомнения – вот что больше всего мне нужно, товарищ!» (3, с. 119).
        Ради этого создавался роман, ради этого предпринималось «покушение» «на миражи».
    Показательна смена автором рабочего названия романа – «Евангелие от компьютера» – на окончательное: «Покушение на миражи». Новое название акцентирует не столько содержание «Сказаний» и «приговор» ЭВМ, сколько содержание глав о современности, которые развенчивают прожектёрство и актуализируют идею «ученичества у жизни». Идеалы подвергаются рассмотрению и осмыслению каждым поколением людей, показывает автор, но история человечества не остановима, и потому приоритет должен принадлежать не абстрактному умствованию (самого человека или искусственного интеллекта), а активному участию в жизни на основе веками выверенной системы моральных ценностей - на основе гуманистической нравственности. Иначе мир станет на грань катастрофы.
       Этим закончилось для автора его «покушение на миражи».
   Романное мышление Тендрякова своеобразно. Он и в романе остаётся новеллистом и «публицистом в беллетристике», обладающим собственной, глубоко индивидуальной художественной манерой и яркой палитрой разнообразных красок-средств, красок-приёмов. Но всё это только свидетельствует об оригинальности дара этого писателя-мыслителя, мечтателя и реалиста одновременно, художника, обладающего притягательной силой большого таланта.
     «Перечитывая прозу Тендрякова, убеждаешься в том, что всю свою творческую жизнь он мучился вопросами бытия, видел и старался писать бескомпромиссную правду, его социальный анализ поражает точностью, а мысль – упорством и бесстрашием» (9, с. 59). «Он отдал нам весь хлеб своей совести» (10, с. 87)...

         Цитированная литература

1. Степанян К. Уроки беспощадного милосердия. Нелёгкие вопросы «возвращённой» литературы //Литературная Россия, 1987, № 52, с. 4-5
2. Асмолова-Тендрякова Н. Г. Примечания //Владимир Тендряков. Собр. соч. в пяти томах. - Т.5. - М.: Худож. литература, 1989. - С. 762 - 779
3. Тендряков В. Личность и коммунизм //Звезда, 1989, № 8, с. 96 - 119
4. Тендряков В. Покушение на миражи // Владимир Тендряков. Собр. соч. в 5 томах.- Т.5.-М.: Худож. лит-ра, 1989.
5. Булгаков М.Мастер и Маргарита //Булгаков М. Мастер и Маргарита. Театральный роман. Рассказы. - Алма-Ата: Жалын, 1988
6. Сухих И. Н. «Мастер и Маргарита» М. Булгакова: роман-лабиринт //Русская литература XX века. Школы, направления, методы творческой работы. - М., СПб: Высшая школа, «Logos», 2002
7. Егоренкова Г. Вечное бремя. Поиски стиля в журнальной прозе 1987 года. Статья первая // Москва, 1988, №7, с. 180 - 191
8.Тендряков В. Метаморфозы собственности // Звезда, 1990; № 3: с. 123 - 138; № 4: с. 137-160
9.Тевекелян Д. Предисловие к роману В. Тендрякова «Покушение на миражи» //Новый мир, 1987, № 4, с. 59 - 60
10. Иванова Н. Потаённый Тендряков //Юность, 1989. № 9. с. 84- 87

P. S. Основой статьи послужила глава из моей книги: Зленько Г. Я. «Проблематика и поэтика прозы Владимира Тендрякова» (Алматы, 2005, 288 с.).

Постоянный адрес данной публикации: