­    3 октября 2025 года исполнилось 130 лет со дня рождения Сергея Есенина – талантливейшего поэта с трагической судьбой.
     Поэзия Есенина пережила разные эпохи восприятия. В 20-е – 30-е годы официальные советские круги возлагали на Есенина вину за «эпидемию самоубийств», охватившую «советскую молодёжь», обвиняли поэта в дурном влиянии на юношество – в силу якобы пьянства и «хулиганских выходок» Есенина. После опубликованной большевистским партийным работником Николаем Бухариным в центральном партийном органе – газете «Правда» – статьи «Злые заметки», утверждавшей, что Есенин «представляет самые отрицательные черты русской деревни», и призывавшей дать по «классово чуждой» «есенинщине» «хорошенький залп», вокруг имени поэта развернулась широкая кампания травли. В результате длительное время книги поэта не издавались. Даже партийный журналист и издатель Александр Воронский, попытавшийся вступить в дискуссию с Бухариным и «защитить память» Есенина, был снят с поста редактора журнала «Красная новь» (хотя, конечно, заступничество за Есенина было не единственным "грехом" Воронского перед революционной властью). Однако все эти меры не предотвратили признания Есенина народом. На стихи Есенина повсеместно складывались песни, его сборники распространялись переписанными от руки. Тематика, образность, песенность есенинской лирики говорили сами за себя, и талант поэта нашёл дорогу к сердцам соотечественников.
     Проще всего осудить идеологические метания и «раздрызганность чувств» поэта, находящую выражение в его лирике. Труднее осознать глубину переживаний человека, по душе и идеалам которого прошлись жернова революционной «переделки мира». Слово из песни не выбросишь. Написанное поэтом не сделаешь не существовавшим. О Есенине говорят, в основном обращая внимание на светлые, жизнеутверждающие или патриотические мотивы его поэзии. Но понять трагедию, пережитую поэтом, невозможно, не попытавшись вникнуть в его творчество разных лет. Может быть, перечитав его стихи и поэмы заново, мы сможем приблизиться к нему и понять, что так мучило поэта и заставляло выплёскивать в стихах бурные эмоции…
     О Есенине написано громадное количество статей и книг: о творческом пути, об эволюции восприятия им эпохи и революционных событий, об осознании им места человека в мире. Эти статьи и книги легко найти в библиотеках и Интернете... Что касается эволюции есенинского восприятия места и роли человека в мире в любую эпоху, то весьма показателен фрагмент из его ”маленькой поэмы” "Певущий зов” (1918), в которой с предельной ясностью выска­зана выстраданная "программа" поэта, в яростную эпоху войн и революций прошедшего путь от пафосных революционных призывов («Да здравствует революция /На земле и на небесах!» ("Небесный барабанщик")) до обращения к современникам и потомкам с призывом к человечности:
«Люди, братья мои люди,
Где вы? Отзовитесь!
Ты не нужен мне, бесстрашный,
Кровожадный витязь.
Не хочу твоей победы,
Дани мне не надо!
Все мы – яблони и вишни
Голубого сада.
Все мы – гроздья винограда
Золотого лета,
До кончины всем нам хватит
И тепла, и света!
Кто-то мудрый, несказанный,
Все себе подобя,
Всех живущих греет песней,
Мертвых – сном во гробе.
Кто-то учит нас и просит
Постигать и мерить.
Не губить пришли мы в мире,
А любить и верить!» (1)…
     Показательна и творческая эволюция Есенина, о которой пойдёт речь дальше.
      Философской основой ранней лирики Есенина было приятие жизни как данности. 
     Владислав Ходасевич справедливо замечал: "В основе ранней есенинской поэзии лежит любовь к ро­дной земле. Именно к родной крестьянской земле, а не к России с ее городами, заводами, фабриками, с университетами и театра­ми, с политической и общественной жизнью. Для него роди­на – своя деревня да те поля и леса, в которых она затерялась. В лучшем случае – ряд таких деревень: избяная Русь, родная сто­ронушка, не страна: единство социальное и бытовое, а не госу­дарственное и даже не географическое" (2, с. 124-125).
     Есенин поэ­тизировал лишь то, что воспринимал как изначально родное, как атрибут родины, а для крестьянского поэта с этим связывались природа родных окрестностей, крестьянские мифологические и ко­смогонические воззрения, патриархальный уклад жизни. И поэтому в ранней поэзии Есенина присутствует не только идея единения человека с природой, но и идея единения человека со всем миро­зданием, включая творца этого мироздания. В его художественном мире в согласии друг с другом и со всем природным космосом оби­тают боги и люди. Есенин объяснял: "Я рос, дыша атмосферой на­родной поэзии", "бабка, которая меня очень баловала, была очень набожна, собирала нищих и калек, которые распевали духовные стихи. Очень рано узнал я стих о Миколе. Потом я и сам захотел по-своему изобразить Миколу. Еще больше значения имел дед, ко­торый сам знал множество духовных стихов наизусть и хорошо раз­бирался в них" (3, с. 267). Когда впоследствии Есенину указывали на символистские влияния в его поэзии, он говорил: "Я этот "символизм" еще в школе мальчишкой постиг. И знаешь откуда? Из Биб­лии. Школу я кончал церковно-приходскую, и нас там этой Библи­ей, как кашей, кормили. И какая прекрасная книжища, если её глазами поэта прочесть! Мне понравилось, что там всё так гро­мадно и ни на что другое в жизни не похоже. Было мне лет 12 – и я всё думал: вот бы стать пророком и говорить такие слова, чтобы было и страшно, и непонятно, и за душу брало. Я из Исайи целые страницы наизусть знал. Вот откуда мой "символизм"! Он у меня своим горбом нажит" (3, с. 441). Отсюда в поэзии Есенина от­голоски религиозно-патриархальных представлений, определяющие своеобразие картин его художественного мира. Но следует учиты­вать, что поэта привлекала не столько религиозная идея духовных книг и стихов, сколько их поэтичность, красота и размах вымысла. Он пытался сам говорить ”такие слова, чтобы было и страшно, в непонятно, и за душу брало”, и прав В. Ходасевич, ут­верждая, что "говорить о христианстве Есенина было бы рискова­нно”, что "у него христианство – не содержание, а форма, и упо­требление христианской терминологии приближается к литератур­ному приёму" (2, с. 125).
       В тот период творчества поэту была совершенно чужда идея революционной перестройки мира. Не­льзя сказать, конечно, что в его лирике совсем отсутствовали социальные мотивы. Есенин видел "черную, потом пропахшую выть", "край ты мой заброшенный, край ты мой пустырь...", покосившиеся избы, ды­ры в крышах, слышал грустные песни, печальный перезвон колоколов. Но это рождало в сердце поэта и его лирического героя не революционный протест, а тихую грусть, потому что воспринималось в качестве вечного ат­рибута русской крестьянской жизни. Если поэт на что-то и сетовал, то лишь на то, что человеческая жизнь коротка и за её время нельзя достичь полной гармонии. Но это не мешало ему принимать жизнь как подарок, с благодарностью и восхищением. Главенствовало эстетическое чувство.
      Критика в предыдущие десятилетия не зря говорила о пантеизме ранней лирики Есенина. Есенин одушевлял природу, воспринимал её как нечто одухотворённое и совершен­ное, и это сглаживало в его сознании остроту социальных проти­воречий. Но здесь также следует учитывать формирующее поэта влия­ние вековой крестьянской культуры. Крестьянский поэт писал свои стихи для того, чтобы выразить сыновьи чувства по отношению к родной земле, показать её красоту, увлечь любованием её просторами и природой. Его герои – калики, богомольцы, а лирический герой – "странник убогий", "захожий богомолец" ("Пойду в скуфье смирен­ным иноком..."). Все они тонко чувствуют эстетическую сторону человеческого бытия в единстве с бытием природных циклов (внутри которых извечно текла жизнь крестьянина), стремятся приобщиться к ней путем растворения в вечном и пре­красном мире родной природы, подобно песчинке или травинке. Вот и господст­вуют в ранней есенинской лирике мотивы странничества, смирения и благостного созерцания, а образность Есенина этой поры несёт на себе печать фольклорных традиций и творческого их восприятия. Лаконизм, фольклорный характер сравнений, многокрасочность цветовой палитры роднят его лирику с устной народной поэзией. Опоэтизированы приметы русского крестьянского укла­да, быта: петух, плетень, крестьянская изба, телёнок, крынка с молоком, коврижка хлеба и т. д. 
       Создавая обобщенно-символический крестьянский характер, Есенин подчеркивал в своих персонажах участливость и кротость. В жизни и в людях ему виделась прочная нравственная основа:
«Шел господь пытать людей в любови,
Выходил он нищим на кулижку.
Старый дед на пне сухом, в дуброве,
Жамкал деснами зачерствелую пышку.
Увидал дед нищего дорогой,
На тропинке, с клюшкою железной,
И подумал: "Вишь, какой убогой, –
Знать, от голода качается, болезный".
Подошел господь, скрывая скорбь и муку:
Видно, мол, сердца их не разбудишь…
И сказал старик, протягивая руку:
"На, пожуй… маленько крепче будешь"».
     Конкретных социальных образов-персонажей в ранней есенин­ской лирике нет. Это мир вымышленный, условный, идеальный. Но - созданный талантливейшим народным поэтом.
     Подчеркивая изначальную глубокую самобытность и националь­ный характер лирики Есенина, Е. Евтушенко справедливо восхищал­ся его умением сохранить собственную творческую индивидуаль­ность: "Многие поэтические современники Есенина писали под влиянием Бодлера, Верхарна, Уитмена, а иногда Ницше и даже Пшибышевского. В символистах чувствовалось влияние импрессионистской живописи, в футуристах – раннего кубизма. А Есенин начал писать так, как будто всего этого не было, а были только березы, пес­ни под тальянку на околицах да иконы в красных углах изб" (4).
      Оказавшись в 1915 году Питере, Есенин окунается в новый для себя мир. Наблюдая за поэтическим строем стихов Есенина, ощущаешь, насколько интенси­вной была его "литературная учёба" в эти годы.
   В 1917-1916 г. г. приверженца "Скифов"[1], хотя и с привычным "крестьянским уклоном", в Есенине выдает содержание образности. Он усваивает метафорическую гиперболу, и даже сравнения и эпитеты носят её оттенок. Теперь в его стихах представлена апология крестьянской патриархальной Руси: у родины – "коровьи глаза", её олицетворяют луга и пашни,"нивы златые", отчий дом отождествляется с золотой поветью[2], солнце сравнивается со снопом овсяным, луна – с хлебной ковригой, не­беса – обиталище Бога и Девы Марии – могут отождествляться с самим Господом, а через идею Бога – с крестьянским богом-коровой, и поэтому становится возможной фраза: "О боже, боже, эта глубь – твой голубой живот"; корова телится, но если она – бог, то появляются строки:
«Холмы поют о чуде,
Про рай звенит песок,
О верю, верю, будет
Телиться твой восток!
В моря овса и гречи
Он кинет нам телка...».
     Крестьянский бог-корова дарит приплод-телка, от Господа-бога крестьянин всегда ждёт самого ценного для себя дара – урожая, поэтому в результате сложного ряда метафор у Есенина появляет­ся такая поэтическая картина:
«Плещет рдяный мак заката
На озерное стекло.
И невольно в море хлеба
Рвется образ с языка:
Отелившееся небо
Лижет красного телка», –
а представлено здесь хлебное поле в красном отблеске заката.
     Звезды Есенин сравнивает с ласточками, солнце – с колесом, гром – с ржанием лошадей (буря "ржёт"). Обобщённый метафори­ческий образ родины теперь – "голубень" (голубые дали, голубиное сер­дце).
     В целом есенинская поэтика этой поры сопоставима с поэ­тикой Николая Клюева (вспомним клюевские "Избяные песни") и других "новокрестьянс­ких" поэтов, но отличается большей степенью сложности метафори­ческого образа и неожиданностью сравнений. Тем не менее, неко­торые поэтические приемы, и в первую очередь метафорическая гипербола, роднят есенинскую поэзию этих лет с поэзией Владимира Маяко­вского. Можно явственно видеть, как Есенин осваивал новую для себя по­этику, "пробовал" себя в разных художественных формах и искал то, что полнее и глубже могло бы выразить его творческую инди­видуальность.
     Осознание необратимости социальных перемен убедило Есени­на, что его "крестьянский" стиль не передает уже истинной сущ­ности происходящих событий, что о новом писать надо по-другому. В разговоре с Петром Орешиным он скажет: "Я от Клюева ухожу. Вот лысый черт! Революция, а он – "избяные песни"…"(3, с. 161).
     После разрыва со "Скифами" поиски художественной формы приводят Есенина в стан имажинистов[3], куда его привлекает тео­рия образотворчества.
     1919-1924 г.г. проходят у Есенина под знаком имажинизма. Пролетарский поэт Владимир Кириллов вспоминал: "Есенин с видом моло­дого пророка горячо и вдохновенно доказывал мне незыблемость и вечность теоретических основ имажинизма: – Ты понимаешь, ка­кая великая вещь и-мажи-низм! Слова стерлись, как старые моне­ты, они потеряли свою первородную поэтическую силу. Создавать новые слова мы не можем. Словотворчество и заумный язык – это чепуха. Но мы нашли способ оживить мёртвые слова, заключая их в яркие поэтические образы" (3, с. 232).
     Есенинские произведения имажинистской поры – это поэтиче­ские сборники "Трерядница"(1920), "Исповедь хулигана" 1921) и др. Наиболее показательны цикл "Кобыльи корабли” ("Трерядни­ца”) и поэма "Пугачев" (l921). После поездки за границу – в Европу и в Америку – Есенин создает также драматическую поэму "Страна негодяев" (1922-1923), эпическую поэму "Песнь о вели­ком походе" (1924) и лирическую "Поэму о 36" (1924). Влияние имажинизма ощущается еще и в "Москве кабацкой", но в плане по­этики – уже гораздо меньше.
     Сергей Городецкий замечал: "В имажинизме <...> была для Есенина ещё одна сторона, не менее важная: бытовая. Клеймом глупости клеймят себя все, кто видит здесь только кафе, разгул и озор­ство. Быт имажинизма нужен был Есенину больше, чем жёлтая коф­та молодому Маяковскому. Это был выход из его пастушества,из мужичка, из поддевки с гармошкой. Это была его революция, его освобождение. Здесь была своеобразная уайльдовщина" (5, с. 47).
     В стихах Есенина имажинистского периода обращает на себя внимание не только яркость метафорического образа, но и харак­тер его лирической наполненности. Здесь прорывается трагичес­кий пафос. События гражданской войны и классовой борьбы в де­ревне потрясли Есенина, с глаз спал романтический флер. Размах революционного разрушения, ожесточение человеческого общества вызвали у поэта предчувствие непоправимой катастрофы, а поскольку основой поэтической образности Есенина всегда было пред­ставление о кровной, неразрывной связи человека со всем живым миром природы, то в новых стихах и поэмах это предчувствие вы­лилось в картины конца мира. Поэтому тучи стали ассоциироваться у него с "рваными животами кобыл”, с "черными парусами" (крыльями) воронов, да и сам ворон прилетел словно из народной песни, символизируя предчувствие гибели (вспомним: "Ты не вейся, черный ворон..."). Цвет зари стал ассоциироваться с цветом крови. Сама Русь, прежде олицетворённая в образе хлебного "малинового поля" или напоминавшая ухоженный крестьянский двор ("поветь"), те­перь предстала в образе разорённой горницы, по которой гуляет ветер:
«Нет, не рожь! Скачет по полю стужа,
Окна выбиты, настежь двери…».
     Лирический герой не узнает любимой земли, её облик теперь страшен:
«... Кто это? Русь моя, кто ты? Кто?».
У него вырывается вопль:
«О, кого же, кого же петь
В этом бешеном зареве трупов?».
     Он видит апокалиптические картины, нарождение сатаны вместо ожидаемого прежде "чудесного гостя”, и заключает:
«Видно, в смех над самим собой
Пел я песнь о чудесной гостье…».
     Он осознает крах иллюзий, и следует падение с небес на землю, сопровожденное горькой самоиронией:
«Если хочешь, поэт, жениться,
Так женись на овце в хлеву.
Причащайся соломой и шерстью,
Тепли песней словесный воск.
Злой октябрь осыпает перстни
С коричневых рук берез».
     Метафора "древо – жизнь", всегда являвшаяся основой поэтики Есеина, варьируется теперь по-новому:
«Не просунет когтей лазурь
Из пургового кашля-смрада;
Облетает под ржанье бурь
Черепов златохвойный сад.
Слышите ль? Слышите ль звонкий стук?
Это грабли зари по пущам.
Веслами отрубленных рук
Вы гребетесь в страну грядущего.
Плывите, плывите в высь!
Лейте с радуги крик вороний!
Скоро белое дерево сронит
Головы моей желтый лист»
("Кобыльи корабли").
     Поэту кажется, что, губя друг друга, люди подтачивают саму основу бытия, жизни вообще; губят Бога, природу, весь свет. Он отказывается от союза с ними, ощущая их предателями природы и жизни, он отвергает жестокий, корыстный, эгоистичный мир лю­дей и отдает свое сердце миру живой природы, миру "братьев наших меньших":
«Сестры-суки и братья-кобели,
Я, как вы, у людей в загоне...
Никуда не пойду с людьми,
Лучше вместе издохнуть с вами,
Чем с любимой поднять земли
В сумасшедшего ближнего камень»
("Кобыльи корабли").
     В его стихах прочно укореняется мотив преждевременной, катастрофической смерти. Над родимой стороной звучит "аллилуйя": её отпевают, хоронят.
«Оттого-то в сентябрьскую склень
На сухой и холодный суглинок
Головой размозжась о плетень,
Облилась кровью ягод рябина.
Оттого-то вросла тужиль
В переборы тальянки звонкой
И соломой пропахший мужик
Захлебнулся лихой самогонкой»
("Сорокоуст").
     Душевный кризис совпадает с творческим кризисом. Одновре­менно Есенин защищается от нападок рапповских[4] критиков, почуя­вших антисоветчину, и отстаивает право художника на творческий поиск и свободу его от официальной идеологии. Он пишет статью "Россияне": "Не было омерзительнее и паскуднее времени в литературной жизни, чем время, в которое мы живем", – называя напостовцев[5] литературными "революционными фельдфебелями", развившими и укрепившими "в литературе пришибеевские нравы" (5). Другу-имажинисту Александру Кусикову он признается в письме: "Тошно мне, законному сыну российскому, в своем государстве пасынком быть. Надоело мне это снисходительное отношение власть имущих, и еще тошней переносить подхалимство своей же братии к ним. Не могу! Ей-Богу, не могу. Хоть караул кричи или бери нож да становись на большую дорогу. Теперь, когда от революции ос­тались только хрен да трубка, теперь, когда там жмут руки тем, кого раньше расстреливали, теперь стало очевидно, что мы были и будем той сволочью, на которой можно всех собак вешать. Я пе­рестаю понимать, к какой революции я принадлежал. Вижу только одно: что ни к февральской, ни к октябрьской, по-видимому. В нас скрывался и скрывается какой-нибудь ноябрь" (4).
     Есенин приходит к заключению о необходимости свободы ху­дожника и от рамок литературной школы: "Сейчас я отрицаю вся­кие школы. Считаю, что поэт и не может держаться определённой какой-нибудь школы. Это его сковывает по рукам и ногам. Толь­ко свободный художник может принести свободное слово" (4).
     В 1925 г. своё направление поисков он обозначит: "В смысле фо­рмального развития теперь меня тянет всё больше к Пушкину".
     В пору имажинизма Есенин создал поэму «Пугачёв».
     Безусловно, имажинизм повлиял на Есенина. Изменился хара­ктер есенинской образности. Есенинский поэтический образ стал усложненным, порой эпатирующим. Изменилось соотношение красок в цветовой палитре. За красками у Есенина всегда была закреп­лена определённая семантика: синий и голубой – цвет неба и воды, любимый; алый – цвет чистой страсти; розовый символизиру­ет юность и чистоту ("Словно я весенней гулкой ранью / Проска­кал на розовом коне..."); красный соотносится с чувством пода­вленности и тревоги; чёрный – душевного одиночества и горя; бе­лый соединяется с мыслью о смерти: "Снежная равнина «белая луна. / Саваном покрыта наша сторона. / И берёзы в белом плачут по лесам. / Кто погиб здесь? Умер? Уж не я ли сам?". В ранней лири­ке преобладали синий, голубой, розовый, алый, зелёный, малино­вый. В имажинистский период – другие. Есенин вовлёкся в борь­бу группировок, написал собственный эстетический трактат "Клю­чи Марии"[6] (1918-1919), где попытался обосновать свои выводы о том, что истоки поэзии и лучшие средства образности скрыты в народ­ном творчестве и древнерусской литературе.
     Разногласия Есенина с имажинистами вылились в разрыв с ними. Есе­нин не признавал абсурда. Идея родины упорядочивала и наполня­ла смыслом его имажинистские образы. Он утверждал сам: "Моя ли­рика жива одной большой любовью – любовью к родине. Чувство родины – основное в моем творчестве" – и другу советовал в полемическом запале: "Знаешь, почему я – поэт, а Маяковский так себе – непонятная профессия? У меня родина есть! У меня – Рязань! Я вышел оттуда и, какой ни на есть, а приду туда же! <...> Ищи родину!.. Найдешь – пан! Не найдешь – всё псу под хвост пойдет! Нет поэта без родины!" (3, с. 520). Споря с имажинистами, Есенин пытался доказать, что поэт должен прикипеть к чему-то сердцем, что он должен иметь какие-то святыни и не может быть циником и фокусником, тянущим изо рта цветную ленту образов, не выражающих ничего, кроме их ори­гинальности. Между тем, "официальный" патриотизм Есенин отвер­гал. В беседе с И. Розановым он вспоминал, что, когда началась 1-я мировая война, у него были неприятности из-за того, что он не писал патриотических стихов на тему "гром победы, раздавай­ся"; "но поэт может писать только о том, с чем он органически связан", а "воинствующий патриотизм", которому тогда поддались многие, был ему "органически совершенно чужд" (3, с. 268).
     Поздняя лирика Есенина отличается целым рядом особенностей идейного и художественного плана. Социальный опыт принес ему прозрение и отрезвление, избавление от романтических пред­ставлений юности.
     Поздняя лирика Есенина больше не характеризуется пантеистичностью мировосприятия. Более нет в ней Бога ни в природе, ни в людях. Нет в людях и прочной нравственной основы. Мир "Москвы кабацкой" – страшный мир затягивающей пучины, где царит по­рок и душевные мучения, где нет чистых, искренних чувств, дру­жбы и любви, где вместо любимой и нежной подруги – кабацкая проститутка, а вместо друзей – пьяный сброд ("Снова пьют здесь, дерутся и плачут..."). Лирический герой в этом мире задыхается и страдает. Усиливаются мотивы тоски, одиночества, гибельных пре­дчувствий, прощания с жизнью. Показательно заключительное сти­хотворение сборника "Москва кабацкая": "Не жалею, не зову, не плачу, /Всё пройдет, как с белых яблонь дым...". Даже довольно оптимистичный и бодрый по настроению сборник "Страна Советская" завершается стихотворением "Метель", где образ метели связан с мотивом душевной тоски, одиночества, обречённости; здесь скво­зит и горькая самоирония:
«Глаза смежаются,
И как я их прищурю,
То вижу въявь
Из сказочной поры:
Кот лапой мне
Показывает дулю,
А мать – как ведьма
С киевской горы.
Не знаю, болен я
Или не болен,
Но только мысли
Бродят невпопад,
В ушах могильный
Стук лопат
С рыданьем дальних
Колоколен.
Себя усопшего
В гробу я вижу
Под аллилуйные
Стенания дьячка.
Я веки мертвому себе
Спускаю ниже,
Кладя на них
Два медных пятачка.
На эти деньги,
С мертвых глаз,
Могильщику теплее станет,
Меня зарыв,
Он тот же час
Себя сивухой остаканит.
И скажет громко:
"Вот чудак!
Он в жизни
Буйствовал немало...
Но одолеть не мог никак
Пяти страниц
Из "Капитала"».
     Образ метели и связанные с ним чувства повторяются в других стихах этого периода, – в "Ответе" на "Письмо матери", ("Страна Советская"), в стихотворениях "Плачет метель, как цыганская скрипка...", "Ах, метель такая, просто чёрт возьми..." ("Стихи последних лет") и др.
«Родимая! Ну как заснуть в метель?
В трубе так жалобно
И так протяжно стонет.
Захочешь лечь,
Но видишь не постель,
А узкий гроб
И – что тебя хоронят.
Как будто тысяча
Гнусавейших дьячков,
Поет она плакидой –
Сволочь-вьюга!
И снег ложится
Вроде пятачков,
И нет за гробом
Ни жены, ни друга!».
     Более нет в поэзии Есенина сказочности и фантастичности, исключая описание поэтом своих галлюцинаций. ("Чёрный человек"); нет ни языческой, ни религиозной символики. Зато созданы за­рисовки реальной послереволюционной действительности, отраже­но социальное расслоение деревни, появились конкретно-истори­ческие образы, характеры крестьян и представителей иных соци­альных слоев (поэма "Анна Снегина”). Образ родины теперь двоится: с одной стороны, это прежняя любимая Русь с её природой, с дру­гой – "шестая часть земли", в которой, кроме Рязанщины, есть ещё Москва, Баку, Грузия, Кавказ и т. д. – "Коммуной вздыбленная Русь", индустриальная, большевистская страна, руководимая "командой Ленина”, его соратниками, которые после смерти вождя "ещё суровей и угрюмей" "творят его дела". В этот не близкий се­рдцу поэта облик вписывается и советская деревня, которую лирический герой не узнаёт и отказывается понимать и воспевать: в ней "сестры-ком­сомолки” читают Маркса, "с горы идёт крестьянский комсомол, / И под гармонику наяривая рьяно, / Поют агитки Бедного Демьяна, / Веселым криком оглашая дол". Но о Марксе и Энгельсе Есенин имел своё мнение ("Ни при какой погоде/ Я этих книг, конечно, не читал"), о Ленине тоже ("Конечно, мне и Ленин не икона..."), а сравнивая себя и Демьяна Бедного, его лирический герой высказался ещё определенней: "Я вам не кенар! / Я поэт! / И не чета каким-то там Демьянам"… То, что деревня приняла новую идеологию и сама встала на путь своего уничтожения, потрясло есенинского лирического героя: "Ах, милый край! Не тот ты стал, / Не тот"… Александр Воронский рассказывал: после поездки в родную деревню "Есенин некоторое время ходил притихший и как будто потерявший что-то в родимых краях: – Всё новое и непохо­жее… Всё очень странно". Эта потрясенность и сознание своей чу­ждости высказались и в стихотворении "Русь Советская":
«Вот так страна!
Какого ж я рожна
Орал в стихах, что я с народом дружен?
Моя поэзия здесь больше не нужна
Да и, пожалуй, сам я тоже здесь не нужен».
     Поэт осознает необратимость перемен, но воспевать новую Русь не желает:
«Приемлю всё.
Как есть всё принимаю.
Готов идти по выбитым следам.
Отдам всю душу октябрю и маю.
Но только лиры милой не отдам.
я не отдам ее в чужие руки…».
Ведь "поэт может писать лишь о том, с чем он органически связан"…
     Поздней лирике Есенина присущи образ лирического героя и принцип исповедальности. Многие стихи прямо написаны "от я". Его лирика теряет теперь и лозунговоеть, и описательность, она просто выражает мысли, чувства, состояния поэта.
     Для есенинского лирическо­го героя конфликт между мечтой и жестокой действительностью оказался неразрешимым, и строй мыслей и чувств поздней лирики Есенина противоречив: то побеждает жизнелюбие и вера в будущее, то – отчуждённость и предчувствие кончины.
     Особняком в поздней лирике Есенина стоит цикл "Персидские мотивы", созданный в 1925 году.
     В Персии Есенин не был. В цикле переданы впечатления от кавказской природы и тамошней дружеской атмосферы, которой он был окружен по приезде в Баку. Партработник Петр Чагин создал, по рекомендации Сергея Кирова, Есенину "Персию в Баку", а за границу скандального поэта больше не пустили.
     Есенин жил «в сказочных условиях», имел возможность творить, не думая ни о куске хлеба, ни о тяжких своих проблемах. Он убе­жал в радость творчества от суровой российской действительнос­ти и от собственных дум. Результатом стал сказочный образ "го­лубой и весёлой страны", где царит мир, покой, любовь, счастье, куда можно спрятаться от терзающей душу реальности. Но можно за­метить, что дума о России и здесь не оставляет поэта: "Там, на севере, девушка тоже…". Собственно, от реальной Персии в сти­хах Есенина – лишь географические названия: Шираз, Багдад, Бо­сфор, Тегеран, Хороссан – да имена: Шаганэ, Лала, – упоминаются восточные поэты: Саади, Хайям, Гассан, Фирдоуси (у Есенина – Фирдуси). Этим и исчерпывается восточный колорит. Это стихи о подлинной любви, которой не важно, где и когда она зародилась и какой национальности любимая.
     По сравнению с атмосферой и образами "Москвы кабацкой", здесь всё иначе. Возвращена чистота чувств и сила страсти. Люби­мая – вновь нежная и чистая подруга, чья любовь — счастье и спасение. Чисто отношение к ней лирического героя, который до­рожит своей любовью и благодарен подруге за счастье. Она для него – "милая" ("Руки милой – пара лебедей"), в ее глазах – "голубой огонь” (вспомним значение этого цвета в есенинской палитре и его любовь к нему), её голос – "голос пери нежный и красивый", её глаза – "задумчиво простые". Любовь поэта к ней – "красивое страданье". К ней обращается лирический герой:
«Я давно ищу в судьбе покоя,
И хоть прошлой жизни не кляну,
Расскажи мне что-нибудь такое
Про твою веселую страну.
Заглуши в душе тоску тальянки,
Напои дыханьем свежих чар,
Чтобы я о дальней северянке
Не вздыхал, не думал, не скучал».
     В "Персидских мотивах" Есенин выступил зрелым поэтом, спо­собным на мастерскую игру словом и ритмом, размером и рифмой, стихом и строфикой. Он не только обнаружил свое знакомство с особой строфикой и ритмикой восточной поэзии и скопировал привлекшие его образцы, он продемонстрировал совершенно свободное владение поэтически­ми средствами, зачастую превращая стихосложение (а значит, и стиховосприятие) в увлекательную игру. Яркий пример – стихотво­рение "Шаганэ", которое имеет кольцевую композицию каждой из 5 строф и всего стихотворения в целом…
     Что же отметить, подводя итоги наблюдениям за поворотами есенинского творческого пути, наполненного страстями, сомнениями и раздумьями? Ныне, издали, из наших дней, «становится все очевиднее, что Есенин в годы революции, находясь в постоянных, тревожных размышлениях о будущем "полевой" Руси, о том, "куда несет нас рок собы­тий?", был предельно обеспокоен завтрашним днём всего челове­чества. Ему, как когда-то Льву Толстому из Ясной Поляны, из своего «знаменитого» села Константиново открывался и прогляды­вался до самых дальних далей весь современный окружающий его мир, в вечном борении человеческих страстей, непримиримости до­бра и зла, света и тьмы, богатства и нищеты, – мир, охваченный революционной октябрьской бурей» (6, с. 16)...
     А его страстный зов – «Люди, братья мои люди! / Где вы? Отзовитесь! / … / Все мы – яблони и вишни / Голубого сада. / Все мы – гроздья винограда / Золотого лета, / До кончины всем нам хватит / И тепла, и света! / Кто-то мудрый, несказанный, / Всё себе подобя, / Всех живущих греет песней, / Мертвых – сном во гробе. / Кто-то учит нас и просит / Постигать и мерить. / Не губить пришли мы в мире, / А любить и верить!», – выстраданный в собственных метаниях и раздумьях, – представляется и ныне чрезвычайно актуальным…
      За 10 лет творческого развития самобытный "крестьянский" поэт сформировался в мастера, освоившего огромные пласты русской словесной культуры и творчески усвоившего "уроки" различных литературных течений, выработав собственную, индивидуальную поэтику, оригинальную и способную выразить глубокие мысли и тончайшие оттенки чувств. Оставшись тесно связанным с народной поэзией, он обогатил саму её суть своими авторскими художественными достижениями и заслужил славу поистине народного поэта.     
                                                                                         Цитированная литература.
1. Есенин Сергей. Собрание сочинений: в 3 томах. – М.: Правда, 1970. - Все стихотворения С. Есенина цитируются по данному изданию.
2. Ходасевич В. Некрополь. – М., 1991 
3. Жизнь Есенина. Сборник. /Составитель – Кошечкин С. – М., 1988. - 608 с.
4. ЛГ-Досье. – 1995, № 10.
5. Городецкий С. Жизнь неукротимая. – М.: Современник, 1984
6. Прокушев Ю. Тысяча бессмертных строк // Есенин С. Анна Снегина. – М., 1981

P. S. Статья имеет основой главу из моей книги: История русской литературы ХХ века. Часть 1: 1917 – начало 30-х г. г. Курс лекций. - 1998, 174 с.

Коллаж - мой. Фото для коллажа - из доступных источников Интернета. - Г. З.

[1] «Скифы» - группа писателей, принявшая участие в сборнике «Скифы».  К ней после октября 1917 г. примыкали также А. Блок и А. Чапыгин. Сборник «Скифы» — литературный сборник, два выпуска которого были опубликованы в 1917—1918 годах в Петрограде. Авторы, принявшие участие в сборниках, разделяли идеологию так называемого «скифства». Они рассматривали революцию 1917 года в России как мессианское антибуржуазное русское народное движение. Их увлекали поиски нового всеобщего духовного (неохристианского) единения в противовес буржуазному обывательству. Идеолог группы Иванов-Разумник предвкушал, что именно русская революция перевернет весь мир. Он считал, что Россия − это молодой, полный сил народ, «скифы», который будет диктовать свои законы «одряхлевшему Западу».
[2] Поветь - помещение под навесом на крестьянском дворе.
[3] Имажини́зм (от лат. imago — образ) — литературное направление в русской поэзии ХХ века, представители которого заявляли, что цель творчества состоит в создании образа. Основное выразительное средство имажинистов — метафора, часто метафорические цепи, сопоставляющие различные элементы двух образов — прямого и переносного. Для творческой практики имажинистов характерен эпатаж, анархические мотивы. Точкой отсчёта в истории имажинизма считается 1918 год, когда в Москве был основан «Орден имажинистов». Создателями «Ордена» стали Анатолий Мариенгоф, приехавший из Пензы, и Вадим Шершеневич, бывший футурист; к ним примкнул и входивший ранее в группу новокрестьянских поэтов Сергей Есенин. Черты характерного метафорического стиля содержались и в более раннем творчестве Шершеневича и Есенина, а Мариенгоф организовал литературную группу имажинистов ещё в родном городе. Имажинистскую «Декларацию», опубликованную 30 января 1919 г. в воронежском журнале «Сирена», кроме них, подписали поэт Рюрик Ивнев и художники Борис Эрдман и Георгий Якулов. Имажинизм фактически распался в 1925 году, хотя официально только летом 1927 года было объявлено о ликвидации «Ордена имажинистов». Взаимоотношения и акции имажинистов были затем подробно описаны в воспоминаниях Мариенгофа, Шершеневича, Ройзмана.
[4] Росси́йская ассоциа́ция пролета́рских писа́телей (РАПП) — литературное объединение в СССР, образованное в 1925 году на 1-й Всесоюзной конференции пролетарских писателей. Генеральным секретарём РАПП был Леопольд Авербах, а главными активистами и идеологами – писатели Д. Фурманов, Ю. Либединский, В. Киршон, А. Фадеев, В. Ставский, а также критик В. Ермилов.  Рапповцы боролись за "идейную чистоту" в литературе, руководствуясь революционно-классовыми принципами оценки произведений и самих писателей. В РАПП состояло более 4 тысяч членов.  К 1930 г. все остальные литературные группировки были практически разгромлены, и руководство РАПП усилило директивный тон. РАПП, также как и ряд других писательских организаций, была расформирована постановлением ЦК ВКП(б) «О перестройке литературно-художественных организаций» от 23 апреля 1932 г. в преддверии создания единой организации "Союз писателей СССР". Многие руководители РАПП (А. А. Фадеев, В. П. Ставский) заняли высокие посты в новом СП; однако многие другие были в конце 1930-х гг. обвинены в троцкистской деятельности, репрессированы и даже расстреляны (как Л. Л. Авербах и В. П. Киршон). Большинство членов РАПП вошли в Союз писателей.
[5] Идеология РАПП выражалась в журнале «На литературном посту" (поначалу - просто "На посту"), отсюда – название руководства группы: напостовцы.
[6] Под именем «Мария» подразумевается душа.

Постоянный адрес данной публикации: