В январе 2026 года исполняется 135 лет со дня рождения Осипа Эмильевича Мандельшама (14 января 1891 – 27 декабря 1938).
     Его стихи печатались в первой четверти ХХ века, но современному читателю стали известны в основном по возобновлённым в 60-е – 80-е годы ХХ века публикациям, а потом – по остававшимся долгое время неизвестными рукописям, в основном, сохранённым его женой Надеждой Яковлевной Мандельштам. Полная реабилитация и масштабные публикации развернулись уже в конце 1980-х и 1990-х. Изучение творчества Мандельштама началось еще при жизни поэта, но после антисталинского стихотворения («Мы живём, под собою не чуя страны…») и первого ареста (в 1934 г.) всё творчество Мандельштама было фактически запрещено в СССР, а имя и стихи поэта находились под негласным табу, так что по-настоящему широко и глубоко изучение его поэзии и прозы (как в СССР, а затем в России, так и за рубежом) развернулось уже во второй половине XX века, после снятия запретов, когда стихи Мандельштама стали доступны широкой публике и исследователям за пределами СССР, а его судьба и поэтика стали предметом серьезного литературоведения и музыкознания. Среди отечественных литературоведов, изучавших творческое наследие Мандельштама, – Сергей Аверинцев, Михаил Гаспаров, Евгений Тоддес, Лидия Гинзбург, Владимир Мусатов, Адриан Македонов, Юрий Левин и другие известные учёные.
     Данная работа, ориентированная на широкий круг книголюбов (не специализированную аудиторию), рассматривает поэтическую реализацию О. Мандельштамом в его творчестве темы самоощущения человека в его социальном времени – эпохе революционных сдвигов в обществе первой трети ХХ века. Первая часть работы в основном посвящена образно-тематическому анализу стихотворений сборника «Tristia”. Вторая часть – рассмотрению истории и поэтики темы взаимоотношений человека с «веком» в стихах Мандельштама 20-х – 30-х гг.
     Цель этой статьи – отдать дань благодарности поэту, предложив читателям вспомнить о его жизни и творчестве. Так что это – скорее очерк-эссе, включающий разборы некоторых стихов с точки зрения их смыслового содержания и поэтики, через которую читатель обычно и приходит к постижению смысла стихотворения. Конечно, у каждого читателя «свой Мандельштам» (как у Марины Цветаевой был «её Пушкин»), тем более, что поэтика стихов Мандельштама строится на ассоциативных связях. Но, так или иначе, любая встреча со стихами Мандельштама, любое размышление над ними углубляет их восприятие и прибавляет что-то к нашему читательскому опыту…

     Осип Эмильевич Мандельштам родился в ночь с 14 на 15 января 1891 года в Варшаве. По старому стилю это была ночь со 2 на 3 января, то есть, по датам, как когда-то справедливо отметил С. С. Аверинцев, – та самая ночь, которая принесла пушкинской Татьяне страшное пророческое сновидение о грядущей трагической гибели молодого поэта (Ленского). Для Мандельштама такое совпадение однажды показалось мистически-роковым, и он обыграл это впоследствии в своих «Стихах о неизвестном солдате»: «Я рождён в ночь с второго на третье/ Января в девяносто одном/ Ненадёжном году – и столетья/ Окружают меня огнём»[1].
     Вскоре семья Мандельштама переехала из Варшавы в Петербург, который стал любимым городом поэта на всю жизнь.
     Осип Эмильевич окончил Тенишевское училище – одно из лучших учебных заведений своего времени, затем продолжил своё образование за границей и два года слушал лекции по философии и истории искусства в Гейдельбергском университете, изучал старофранцузский язык; в Париже познакомился с Николаем Гумилёвым, который и напечатал первым стихи Мандельштама в своём журнале «Аполлон» в 1910 году. Вернувшись в Петербург, Мандельштам поступил в Петербургский университет, для чего должен был окреститься (и выбрал протестантство).  В 1912 году он вошёл в группу акмеистов, а в 1913 году вышел его первый поэтический сборник – «Камень».
     В 10-е – 20-е годы ХХ века Мандельштам живёт в Петрограде и ездит по стране, много пишет, но публикуется лишь одна его поэтическая книга – «Tristia»: создаваемые им произведения оказываются не соответствующими по духу эпохе становления политической диктатуры, карающей всякое инакомыслие в СССР, и их не печатают. Мандельштам всегда был далёк от политики, хотя имел свой взгляд на события и высказывал его в беседах без утайки; он не предполагал способности людей, знакомившихся с его стихами, быть доносчиками. Осенью 1933 года властям становится известным его стихотворение «Мы живём, под собою не чуя страны…». 14 мая 1934 года Мандельштама арестовывают.
     Отбыв ссылку за «контрреволюционную агитацию» в Чердыни, а затем в Воронеже, поэт в мае 1937 года возвращается в Москву, но ему запрещают жить в столице и в крупных городах центра России, и поэтому они с женой поселяются в Калинине (Твери).
     В ожидании решения «квартирного вопроса» Мандельштамы соглашаются на отдых в санатории в Саматихе, не ведая, что уже предопределён второй арест поэта, и власти просто хотят быть точно осведомлёнными о месте его пребывания. Здесь и производится новый арест Мандельштама органами НКВД. Его осуждают на пять лет исправительно-трудовых лагерей.
     У Мандельштама было больное сердце. До конечного пункта этапа – Владивостока – он не добрался. Из лагерных документов известно, что он умер в пересыльном лагере на Второй речке 27 декабря 1938 года.
     Ныне изданы созданные им поэтические циклы: «Воронежские стихи», «Московские стихи» (так называемые «Новые стихи»), – его статьи и прозаические опыты. По осмыслении содержания и значения всего этого поэтического наследия Мандельштама стало ясно, что осуществилось его пророчество, высказанное им в 1937 году в письме к историку и писателю Юрию Тынянову: «Вот уже четверть века, как я, мешая важное с пустяками, наплываю на русскую поэзию, но вскоре стихи мои сольются с ней, кое-что изменив в её строении и составе» (1, с. 5).
     Философской основой поэзии Осипа Мандельштама было приятие жизни как данности, но, в отличие от, например, Бориса Пастернака, приятие не восторженное, а трезвое, рассудочное. Он всегда слишком ясно осознавал мимолётность человеческого присутствия в мире, ощущал себя перед лицом вечности, которая грозит человеку Небытием; ему не хватало в жизни гармонии и красоты, тепла и отпущенных человеку жизненных сроков.
«Я участвую в сумрачной жизни»,
Где один к одному одинок» (с. 74), – написал он в 20 лет.
     Название первого сборника Мандельштама («Камень») проясняет его отношение к труду и миссии поэта. Поэт – как каменщик, который застраивает пустоту небытия кирпичиками осмысленного человеческого труда, направленного на создание и сохранение бессмертной красоты и пользы. Слово, образ, стих для поэта – то же, что для строителя камень. Поэт – это человек, восстанавливающий, таким образом, культурные связи эпох, не дающий прерваться культурной традиции.
«Но чем внимательней, твердыня Notre Dame,
Я изучал твои чудовищные рёбра, –
Тем чаще думал я: из тяжести недоброй
И я когда-нибудь прекрасное создам» (с. 83).
     Мифологема «камня» стала для Мандельштама, прошедшего поэтическую школу символизма, важнейшим, ключевым образом-мыслью. Как и Маяковский, Мандельштам предпочитал организованные структуры неорганизованным: космос – хаосу, архитектурные формы – глыбам, поэтическое слово – «косноязычию» обычной речи.
     Основой поэтики Мандельштама был ассоциативный образ. Поэтому для читателя несведущего в культурологии и истории поэзии, в истории поэтических течений и школ, в истории вообще и в истории античности, в частности, – поэзия Мандельштама трудна для восприятия. Она требует определённого культурного уровня, работы по самообразованию и совершенствованию, философского склада ума и любви к поэтическому слову. Но воспринять музыку его Слова возможно любому тому, кто движим желанием приобщения к Поэзии – в самом высоком и прекрасном значении этого слова…
     В 20-е годы Мандельштам, как и другие акмеисты, – в частности, Гумилёв и Ахматова, – ощутил стремительную погружаемость мира в пучину утрат культурных ценностей, в пучину агрессивного бескультурья.
     Безусловно, поэзия Мандельштама советской эпохи не сводима к отражению трагедии культуры и человека культуры в мире социально-политических страстей. Если в первой поэтической книге Мандельштама весьма значимой была тема «социальной архитектуры», тема упорного созидательного труда любого человека-«каменщика» – от поэта до «перестройщика» социума, – то в последующих его стихах на первый план выходит тема трагедии культуры.
     Мысль о трагедии культуры является сквозной и организующей во всех его циклах, созданных в 20-е – 30-е годы, как и мысль о необходимости противостояния варварству и спасения вековечных ценностей и самой духовности.
     В книге «Tristia»[2] собраны стихи периода первой мировой войны, революций, гражданской войны.
     Начиная со стихотворения, давшего название книге, через всю неё проходит мотив расставания со всем, что дорого сердцу:
«Я изучил науку расставанья...
<...>
Кто может знать при слове «расставанье» –
Какая нам разлука суждена?» (с. 124).
     Действительно, какая? Может быть, вечная, когда в перспективе – не новая встреча, а смерть?
     Это стихи о расставании с миром и покоем вовне себя и в собственной душе, тоскующей об утратах.
     Это стихи о разрушении иллюзий и о новом, горестном познании.
     Тема социальной архитектуры и тема трагедии культуры выступают здесь в тесной связи, как и в статьях Мандельштама этой поры.
     В статье 1923 г. «Гуманизм и современность» Мандельштам напишет: «Бывают эпохи, которые говорят, что им нет дела до человека, что его нужно использовать, как кирпич, как цемент, что из него надо строить, а не для него. Социальная архитектура измеряется масштабом человека. Иногда она становится враждебной человеку и питает своё величие его унижением и ничтожеством» (2, с. 205).
     Он понимает, что наступила именно такая эпоха:
«Все чувствуют монументальность форм надвигающейся социальной архитектуры. Ещё не видно горы, но она уже отбрасывает на нас свою тень, и, отвыкшие oт монументальных форм общественной жизни, приученные к государственно-правовой плоскости девятнадцатого века, мы движемся в этой тени со страхом и недоумением, не зная, что это – крыло надвигающейся ночи или тень родного города, куда мы должны вступить» (2, с. 205).
     Раздумывая о направлении и формах развития идеи упорядочивания материи, Мандельштам приходит к мысли, что, если стремление к организации и упорядоченности сделать самоцелью и довести до абсурда, то вместо свободы мир и цивилизация получат глобальную катастрофу.
«Как оградить человеческое жильё от грозных потрясений, где застраховать его стены от подземных толчков истории, кто осмелится сказать, что человеческое жилище, свободный дом человека не должен стоять на земле как лучшее её украшение и самое простое из всего, что существует?» (2, с. 206).
     Задавая этот вопрос, Мандельштам уже видит, что нынче – осмелились и что «правовое творчество последних поколений оказалось бессильным оградить то, ради чего оно возникало, над чем оно билось и бесплодно мудрствовало», что «никакие законы о правах человека, никакие принципы собственности и неприкосновенности больше не страхуют человеческого жилья, дома больше не спасают от катастрофы, не дают ни уверенности, ни обеспечения» (2, с. 206).
     Он осознаёт, что ему чужда такая социальная архитектура.
     Распространение недавнего пожара мировой войны по странам Европы убеждает поэта, что не только охваченная революцией Россия, но и весь мир погружается в пучину неотвратимых бедствий. Объединяя в своих размышлениях стремления революционных сил к переделке социального устройства в одной стране со стремлениями правительств великих держав к переделке мира и перемене границ, он ясно понимает: «если подлинно гуманистическое оправдание не ляжет в основу грядущей социальной архитектуры, она раздавит человека, как Ассирия и Вавилон» (2, с. 207).
     Он хочет надеяться: «То, что ценности гуманизма ныне стали редки, как бы изъяты из употребления и подспудны, вовсе не есть дурной знак. Гуманистические ценности только ушли, спрятались, как золотая валюта, но, как золотой запас, они обеспечивают всё идейное обращение современной Европы и подспудно управляют им тем более властно» (2, с. 207).
     Говоря это, он, конечно же, имеет в виду не идеалы и мотивы действий правительств, а идеалы народов, обусловливающие их «скрытую волю». Он надеется, он уверен, что народы сделают правильный выбор и вынудят правительства обеспечить им мир и покой для дальнейшего плодотворного развития: «Переход на золотую валюту дело будущего, и в области культуры предстоит замена временных идей – бумажных выпусков – золотым чеканом европейского гуманистического наследства, и не под заступом археолога звякнут прекрасные флорины гуманизма, а увидят свой день и, как ходячая звонкая монета, пойдут по рукам, когда настанет срок» (2, с. 207).
     Эта надежда не оставляла его все полтора десятка лет, что ему ещё суждено было прожить, против своей воли набирая всё более оснований для разуверения, но так и не разуверившись в людях.
     Все эти публицистические размышления перекликаются со стихами поэтической книги «Tristia». Показательно центральное стихотворение книги – «Сумерки свободы» (1918 г.).
«Прославим, братья, сумерки свободы,
Великий сумеречный год!
В кипящие ночные воды
Опущен грузный лес тенёт.
Восходишь ты в глухие годы, –
О, солнце, судия, народ...» (с. 122).
     Используя традиционные символические образы океана (пучины жизни, людских бедствий и страданий), корабля (судьбы), ночи (мрака, скрывшего будущее), солнца (радости, счастья), неба (обиталища души, высоких духовных порывов; блаженной, райской жизни), земли (общего дома и одновременно пучины быта, приземлённых, меркантильно-бытовых интересов), а также оригинальные, собственные образы ласточки (души живого человека), летейской стужи (загробного мира пустоты, где души умерших одиноко и вечно тоскуют о жизни), Мандельштам создаёт метафорическую картину грозной эпохи социальных потрясений.
     Показателен здесь метафорический образ сумерек, – по Мандельштаму, времени революционных сдвигов. Он отражает субъективно-мандельштамовское восприятие революции как непрояснённого по своему объективному значению для Вечности, для истории, для судеб народа и культуры события: ведь за сумерками в сутках может последовать как рассвет, так и закат; сумерки сами по себе не показатель близости дня, они двойственны как переходный этап (ночи в день, дня в ночь), – на этом Мандельштам и строит свой ассоциативный ряд, подразумевая возможность вариантов восприятия; для него важен, таким образом, именно двойственный, непрояснённый смысл образа. Вспомним, что образ сумерек был важен и в поэтике Михаила Булгакова, хота Булгаков был склонен акцентировать в этом образе ночное начало.
     Государство представлено в стихотворении Мандельштама кораблём, потерявшим управление. Поэт рисует тяжёлые усилия, прилагаемые народом (и, как он полагает, вождём и правительством) для спасения корабля, удержания его на плаву, выравнивания курса, но пока что остающиеся безрезультатными, бесполезными («не видно солнца, и земля плывёт»). Тем не менее, надежды поэта связываются с народом, образ которого дан в традициях революционной демократии («солнце, судия») и с объединением общих усилий ради сохранения жизни и цивилизации («мы в легионы боевые связали ласточек»), хотя уверенности в удаче у поэта нет. К тому же ему представляется слишком высокой цена за возможность сохранить корабль на плаву и не погибнуть физически:
«Мы будем помнить и в летейской стуже,
Что десяти небес нам стоила земля!» (с. 124).
     Все стихи книги «Tristia» так или иначе связаны с «Сумерками свободы» или стихотворением, давшим книге название.
     Тема выживания (физического и духовного), когда второе предпочтительнее, но, к сожалению, невозможно без первого, тема близящейся катастрофы, реализуемая посредством развития мотивов утрат, разлук, потерь, смертей, гибельных предчувствий, попыток спасения и поисков выхода, – главные темы книги.
     Размышляя об угрозе потери вековечных ценностей, о жизни и смерти, Мандельштам касается и популярных в 20-е годы теорий бессмертия, научных гипотез о возможности в ближайшем будущем воскрешения умерших, но у него отзвуки фёдоровского учения получают совсем другое отображение, чем, например, у Андрея Платонова или Владимира Маяковского. Философская концепция рождения и расцвета нового через смерть старого, в которую трансформировалось фёдоровское учение в теориях пролетарских философов-революционеров, ему тем более чужда. Следы размышлений над всем этим видны в стихах о мифологическом царстве мёртвых – Аиде — с его царицей Прозерпиной (Персефоной), о путешествии туда Психеи (души). Но Мандельштам не видит обратного пути Психеи из царства мёртвых, и это показательно...
     Для глубокого проникновения в смысл этой поэтической книги чрезвычайно важно знание античной литературы, представление о быте древних греков, их верованиях, культуре, искусстве.
     Мандельштам питал особое пристрастие к античной эпохе, видел в ней «золотой век» человечества, считая непревзойдённым уровень его культурных достижений. Он говорил об универсальности (то есть о приемлемости для всего мира) античной культуры, а впоследствии, обнаружив черты универсальности в русской культуре, называл русскую культуру эллинистической (Эллада – Древняя Греция).
     Многие ассоциации в его стихах основаны на использовании понятий и символов античности, на обыгрывании предметов быта древних греков, имён знаменитых исторических героев, мифологических и литературных персонажей.
     Так построено, например, стихотворение «Золотистого мёда струя из бутылки текла...». Здесь даже стихотворный ритм призван создать впечатление гекзаметра, хотя использован всего лишь пятистопный анапест. Упоминания о золотом руне, об аргонавтах вводят мотив поисков счастливой доли, образы странствующего Одиссея и дожидающейся его Пенелопы — мотив надежд на обретение покоя и любви. Так на первый план выходит тема поисков счастья, и в контексте стихотворения становится ясен авторский идеал счастливой жизни: мир, тишина, покой, стабильность, творческий труд, любовь, дружеское общение, красота окружающей природы – что ещё нужно для плодотворного существования мыслящего человека-творца? В финальных строках, наряду с ясным осознанием долговременности грядущих тревог и испытаний, присутствует уверенность в благополучном и сулящем долгую счастливую жизнь исходе:
«Золотое руно, где же ты, золотое руно?
Всю дорогу шумели морские тяжёлые волны,
И, покинув корабль, натрудивший в морях полотно,
Одиссей возвратился, пространством и временем полный» (с. 116).
     Характерен образ «пространством и временем полный». Он говорит о вооружённости («напитанности») героя новым знанием, необходимым для дальнейшей жизни и оправдывающим скитания и тревоги.
     Но надежды поэта на то, что в трудах и размышлениях его современников и соотечественников выработается новое, более глубокое и верное понимание законов бытия и приведёт социальные силы в состояние равновесия и конструктивного существования, не оправдываются.
     Наблюдения Мандельштама над реальностью усиливают трагедийное звучание последующих стихов.
     Эта трагедийность особенно ощутима в тех стихах книги «Tristia», что создают образ любимого Петербурга – города, который представлялся Мандельштаму, подобно Риму, одним из центров мировой культуры, олицетворяя вечные ценности и являясь как бы материалистической реализацией мощи духа Мастера и Поэта. Мандельштам с глубокой болью видит, что Петербург в годы революционных потрясений становится на край гибели.
     Трагедия Петербурга символизирует для поэта трагедию носителей духовности, интеллектуалов, созидателей культуры. Ему делается всё более ясно, что в советском обществе не только утрачивается преемственность культурных традиций, но под угрозой оказываются все достижения цивилизации, не говоря уж о правовой системе. Поэтому образ сумерек сменяется образом советской ночи, а советская ночь отождествляется с небытием – всемирной пустотой, где не сможет существовать жизнь, потому что жизни извечно свойственны многообразие форм, свобода и развитие.
     Образ совсем другого, страшного корабля-государства появляется теперь в стихах Мандельштама – государства, ставшего антиподом и палачом Петербурга как центра свободной мысли и эллинистической культуры:
«Чудовищный корабль на страшной высоте
Несётся, крылья расправляет...
Зелёная звезда, – в прекрасной нищете
Твой брат, Петрополь, умираег!»
(«На страшной высоте блуждающий огонь...», с. 121).
     Город не случайно именуется «по-гречески»: это должно усугубить контраст; не случайны здесь воззвания к «зелёной звезде» и поименование Петербурга звёздным братом: он, на языке мандельштамовских символов, – явление ряда небес, поскольку он есть опредемеченный Дух свободных Мастеров и Поэтов.
     Но ведь обществом уже совершён выбор между небесами и землёй, и выбрана земля, несмотря на то, что она стоила всем «десяти небес», – вот почему настоящее и будущее окрашиваются для поэта в чёрный цвет, и страшно становится ему за то немногое, что ещё удаётся сохранить, – любовь, дружбу, красоту:
«...Не превозмочь в дремучей жизни страха.
Нам остаются только поцелуи,
Мохнатые, как маленькие пчёлы,
Что умирают, вылетев из улья.
Они шуршат в прозрачных дебрях ночи...»
(«Возьми на радость из моих ладоней...», с. 131)
«В чёрном бархате советской ночи,
В бархате всемирной пустоты,
Всё поют блаженных жён родные очи,
Всё цветут бессмертные цветы»
(«В Петербурге мы сойдёмся снова...», с. 133).
Но уже «...Прозрачная весна над чёрною Невой
Сломалась, воск бессмертья тает...»
(«На страшной высоте блуждающий огонь…», с. 121).
     Поэтом овладевают гибельные предчувствия, и тает надежда на возвращение весны (возрождение жизни) в ближайшем будущем:
«Где милая Троя? Где царский, где девичий дом?
Он будет разрушен, высокий Приамов скворешник.
И падают стрелы сухим деревянным дождём,
И стрелы другие растут на земле, как орешник
(«За то, что я руки твои не сумел удержать...», с. 134).
     Участь современников представляется ему трагедийной:
«У костра мы греемся от скуки,
Может быть, века пройдут,
И блаженных жён родные руки
Лёгкий пепел соберут...»
(«В Петербурге мы сойдёмся снова...», с.133).
     Остаётся надежда лишь на то, что достанет силы духа, чтобы достойно пройти остаток жизненного пути:
«Зане свободен раб, преодолевший страх,
И сохранилось свыше меры
В прохладных житницах в глубоких закромах
Зерно глубокой, полной веры»
(«Люблю под сводами седыя тишины...», с. 138).
     Последним из процитированных стихотворений заканчивается книга «Tristia». Между всеми её стихами налицо тесная связь.

     Стихи последующих книг и циклов публиковались при жизни Мандельштама лишь в единичных случаях, разрозненно и бессистемно. Однако теперь, когда мы получили возможность читать «возвращённую» лирику поэта, стало очевидным, как далёк он был от жалоб (во всяком случае, на личную судьбу), как неустанно работало его философско-поэтическое сознание, переваривая обильную пищу для размышлений, отделяя в трудах и днях случайное от главного и осмысляя совершенно новый опыт, предоставленный человечеству социальной революцией в России и её последствиями.
(Продолжение следует)

     P. S. Статья написана на основе раздела моей книги «История русской литературы ХХ века. Часть II. – Алматы, 2004, 208 с.»
                                                   Цитированная литература:
1. Аверинцев С. Судьба и весть Осипа Мандельштама // Мандельштам О. Собрание сочинений в двух томах, том 1, М.: Худ. лит-ра, 1990, с. 5 - 64
2. Мандельштам О. Собрание сочинений в двух томах, том 2, М.: Худ. лит-ра, 1990

[1] Мандельштам О. Собрание сочинений в двух томах. Том 1, М.: Художественная литература, 1990. – В дальнейшем стихи Мандельштама будут цитироваться по данному изданию, в скобках будет указываться только номер страницы. Курсив везде мой.  [2] «Tristia» – скорбные песни, жалобы, элегии; скорби, печали (с латинского) 

Permanent link to this publication: