...Попытаемся проследить за авторской логикой в романе "Мы".

     Поскольку повествование отдаётся герою, писатель стремится создать представление о нём уже в первой главе романа, первой «конспектной записи» его дневника. Это представление формируется на основе восприятия читателем особенностей стиля героя, которые выступают здесь характерологическими признаками. Герой не только сообщает информацию об образе жизни и установлениях Единого Государства, он восторгается тем, о чём пишет, он даёт собственные оценки изображаемого им. Его неумеренные восторги и сентенции дают основание увидеть в нём самом индивида, воспитанного на догматах «машиноравного счастья», но вместе с тем увлекающегося, отличающегося полётом фантазии, а значит, наделённого творческими способностями, творческой сутью натуры. Д-503 не просто рассудочен, он разумен (как известно, разум, в сравнении с рассудком, есть творческая форма интеллектуальной деятельности). Так вводится в повествование тема разума и результатов его деятельности – тема дискуссионная, односторонне развиваемая технократами разных эпох, от пролеткультовцев до нынешних идеологов научно-технического прогресса.

     Литературные критики и исследователи достаточно подробно рассмотрели роман «Мы» в плане полемики Замятина с пролеткультовцами, в частности, с авторами стихотворений, имеющих такое же название (Владимиром Кирилловым и Василием Александровским). Здесь важно обратить внимание лишь на суть расхождений Замятина с ними по проблеме ценностей.

     Общеизвестно, что Пролеткульт проповедовал революционно-классовую («пролетарскую») идеологию, преданность пролетарским вождям, «железную дисциплину», коллективизм в его крайнем варианте (растворение личности в массе), технократические идеи.

     Замятин воплотил эти мечты в художественную реальность, доведя каждый из данных ценностных ориентиров до максимального проявления и тем самым раскрыв их истинную сущность как мнимых ценностей; более того, он обозначил актуальные направления размышлений в литературе и философии на много лет вперёд.

     Так, его Д-503, раздумывая над путями технического прогресса, отмечает, что огромная масса энергии у «древних» тратилась-де «зря», что «смешно и нелепо» было не замечать некоторых источников энергии вообще: «...Море у древних круглые сутки тупо билось о берег, и заключённые в волнах миллионы килограммометров – уходили только на подогревание чувств у влюблённых». «Мы из влюблённого шёпота волн – добыли электричество, из брызжущего бешеной пеной зверя мы сделали домашнее животное; и точно так же у нас приручена и осёдлана, когда-то дикая, стихия поэзии. Теперь поэзия – уже не беспардонный соловьиный свист: поэзия – государственная служба, поэзия – полезность» (1, с. 352) .

     Продолжая тему утилитарного отношения к духовным ценностям, мотив «неиспользованных источников энергии» саркастически подхватит А. Платонов (в 1919-1920 г.г. ещё пролеткультовец) и в повести «Ювенильное море» доведёт его до логического конца, изобразив, как оборачивается своей противоположностью созидательная активность технократа. Платоновский Николай Вермо (в устремлениях «сделать оптический трансформатор – он будет превращать пульсацию солнца, луны и звёзд в электрический ток» (2, с. 321)) дойдёт до крайностей, не замечая своей циничности и аморальности. «Босталоева молчала. Вермо глядел ей вслед и думал, сколько гвоздей, свечек, меди и минералов можно технически получить из тела Босталоевой. «Зачем строят крематории? – с грустью удивлялся инженер. – Нужно строить химзаводы для добычи из трупов цветметзолота, различных стройматериалов и оборудования»» (2, с. 343). Вермо у Платонова готов перейти от слов к действиям: «Вермо сказал: – Я ручаюсь, что не каждый ещё сумеет умереть из нас, как наступит высший момент нашей эпохи: нам тогда потребуется лишь построить оптический приёмник – трансформатор света в ток <...>, а через него к нам польётся бесконечная электрическая энергия – из солнечного пространства, из лунного света, из мерцания звёзд и из глаз человека... Вот какая проблема, товарищи, сидит в одном взоре Босталоевой, а вы увидели её глазами полового мещанства: так ведь никуда не годится!» (2, с. 348). Автор, реализующий свою позицию, как и Замятин, в отборе фактов для художественной реальности, отправив в финале повести Вермо и Босталоеву в Америку, чтобы там за полтора года «научиться добывать электричество из пространства», освещённого пока что «небом», устами одного из персонажей задаст искомый вопрос: «А что, Мавруш, когда Николай Эдвардович и Надежда Михайловна начнут из дневного света делать своё электричество, что, Мавруш, не настанет ли на земле тогда сумрак?..» (2, с. 355).

     Логический вывод из художественных построений обоих писателей один: крайний утилитаризм в решении проблемы духовных ценностей ведёт к их разрушению и уничтожению, а значит, грозит человеку и человечеству духовным примитивизмом, необратимой утратой человеческого начала.

     Д-503 находится на этом пути («Наши боги – здесь, внизу, с нами – в Бюро, в кухне, в мастерской, в уборной»), потому что отождествил понятия и явления разных уровней: «...боги стали, как мы: эрго – мы стали как боги», – а это совсем не «эрго», так как низвести духовные святыни до уровня нужных в быту предметов значит скорее уподобиться варварам, чем богам.

     В отличие от пролеткультовцев, Замятин, а потом и Платонов показали, насколько страшна фигура творца-технократа с духовностью варвара. Они увидели парадокс, своеобразный «перевёртыш» феномена: сам разум как творческая сила, сама фантазия, будучи даны бездушному социальному автомату, обеспечивают непоправимый ущерб человечеству; наука и техника, будучи лишены моральной основы развития, способствуют созданию бесчеловечной цивилизации, и логический конец здесь возможен только один: когда-нибудь обязательно наступит день, когда, по выражению Юрия Домбровского, можно будет «звать обезьян и начинать всё сначала».

     Тема разума и его двойственной роли пройдёт через весь роман Замятина в тесной связи с темой морали и нравственности, определяя своеобразие постановки и решения им, в отличие от «пролетарских» писателей, проблемы идеалов и ценностей.

     Первые главы романа разворачивают «самохарактеристику» героя и дают представление о системе ценностей, характерных для Единого Государства. Однако благодаря тому, что в «записях» героя представлены сами факты (подробности политической организации, культуры, быта, морали, самого modus vivendi Единого Государства), а также основные черты облика героя, его эмоциональные выпады уже не дезориентируют читателя. На протяжении, по крайней мере, пяти «записей» ценностные «векторы» героя и автора являются разнонаправленными. Поэтому, когда в романе появляется персонаж (1-330), в котором ощущается потенциал противостояния идеалам и ценностям «правоверного» нумера, возникает соблазн восприятия системы ценностей данного персонажа в качестве истинной. В связи с этим важно проследить за логикой развёртывания в художественном тексте образов I и Д.

     Отметим, что с первых же страниц романа герой дан в эволюции, и выявим её характер. 2-я «запись» фиксирует первую веху эволюции. «Мы все были разные» – вот то открытие, которое совершает его познающее сознание под воздействием «толчка», заданного встречей с нестандартно мыслящей I. Это открытие потрясает героя, заронив подсознательное сомнение в истинности и других ранее казавшихся ему бесспорными «аксиом» Государственной идеологии, оно активизирует его наблюдательность и аналитические способности. Анализ и самоанализ начинают занимать значительное место в его дальнейших записях, и чем дальше, тем больше, постепенно вытесняя распространённые панегирики Единому Государству. Герой пытается осмыслить происходящую с ним метаморфозу. 7-я «запись»: «Я знаю, до сих пор мой мозг был хронометрически-выверенным сверкающим, без единой соринки механизмом, а теперь... Да, теперь именно так: я чувствую там, в мозгу – какое-то инородное тело – как тончайший ресничный волосок в глазу: всего себя не чувствуешь, а вот этот глаз с волоском – нельзя о нём забыть ни на секунду...» (с. 328). Осознание спорности прежних истин как бы срывает интеллект Д с «накатанной колеи». Неизвестное внушает опасение, и он, ощутив свою «ненадёжность» как звена единой идеологической цепи, испытывает страх перед самим собой, этим «новым, чужим мне, у которого только будто по странной случайности был мой нумер – Д-503» («запись» 8-я, с. 334), а в 10-й «записи» вынужден будет констатировать крах своих прежних представлений о жизни: «Я гибну. Я не в состоянии выполнять свои обязанности перед Единым Государством» (с. 346).

     Интерпретаторы романа указывали на якобы огромную роль 1 в эволюции героя. Безусловно, как уже отмечалось выше, толкнула героя к переосмыслению вещей именно встреча с этой женщиной, с её нестереотипным мышлением и восприятием окружающего, тем более, что цель героини состояла в разрушении стандартов мышления Д. Но его развитие стало осуществляться в незапланированном искусительницей направлении и привело его к открытию в себе души, о наличии которой в человеке он и не подозревал.

     Толкование души, данное врачом из Медицинского Бюро, заставляет Д поверить, что врач прав, ибо то же самое он ощущает в себе: «...Вот плоскость, поверхность, ну вот это зеркало. И на поверхности мы с вами, вот – видите, и щурим глаза от солнца, и эта синяя электрическая искра в трубке, и вон – мелькнула тень аэро. Только на поверхности, только сиюсекундно. Но представьте – от какого-то огня эта непроницаемая поверхность вдруг размягчилась, и уж ничто не скользит по ней – всё проникает внутрь, туда, в этот зеркальный мир <...>. Плоскость стала объёмом, телом, миром, и это внутри зеркала – внутри вас – солнце, и вихрь от винта аэро, и ваши дрожащие губы, и ещё чьи-то. И понимаете: холодное зеркало отражает, отбрасывает, а это – впитывает, и от всего след – навеки! Однажды еле заметная морщинка у кого-то на лице – и она уже навсегда в вас» (с. 365-366).

     В дальнейшем сюжетном действии Д – уже не «нумер», а человек; хотя рецидивы сознания «нумера» случаются и потом, но на его поведение прежние представления уже не влияют. Он живёт как бы впервые, не обогащённый опытом человеческого существования, потому что не у кого было перенимать этот опыт, он всё познаёт на собственном примере, и потому всё пережитое западает ему в душу, но по всем его дальнейшим поступкам можно судить о том, что душа его – отнюдь не «чёрная», а добрая, расположенная к добру, справедливости, любви; более того, он заочно наделяет точно такой же душой свою любимую, не предполагая возможности существования в ней феномена с другой, нежели он, природой. Он не верит в её корыстный интерес к нему, даже когда ему говорит о наличии этого интереса его былой идол – Благодетель; он начинает понимать чувства 0-90; он проникается сочувствием к любящей его и желающей материнского счастья женщине настолько, что помогает ей покинуть пределы Государства, бесчеловечность которого он теперь хорошо осознаёт. Он познаёт сочувствие, сострадание, жалость; он ощущает полное доверие к тому, кого любит, кто стал дорог, стремление жить и действовать ради этого человека, ему во благо. Он опасается за жизнь и судьбу любимой, он не хочет опечалить её, не способен предать. Он пройдет по этой дороге очеловечивания до конца – до свержения былых авторитетов, до восприятия земного бога «нумеров» Благодетеля в качестве всего лишь «лысого, сократовски-лысого человека», и о приземлённости этого нового образа в его сознании скажет маленькая деталь, ещё более снижающая восприятие неприятной подробностью: «и на лысине (Благодетеля. – Г. З.) – мелкие капельки пота» (с. 451). В самой страшной для него ситуации, в экстремальных обстоятельствах (потрясённый жестокостью любимой) Д-503 возжаждет того, чего не может даже знать, но спасение в чём ему подсказывает интуиция: «Если бы у меня была мать – как у древних: моя – вот именно – мать. И чтобы для неё – я не Строитель «И н т е г р а л а», и не нумер Д-503, и не молекула Единого Государства, а простой человеческий кусок – кусок её же самой – истоптанный, раздавленный, выброшенный... И пусть я прибиваю или меня прибивают – может быть, это одинаково – чтобы она услышала то, чего никто не слышит, чтобы её старушечьи, заросшие морщинами, губы – ...» (с. 451). Это – тоска по высшим, истинным ценностям, которые только блеснули ему в неожиданно открывшейся возможности жизни души, и сразу же были отняты насовсем. Система этих новых ценностей сама собою формируется в сознании Д-503 по мере того, как в собственной жизненной практике он ощущает ценность того, что прежде ценностью не считал.

     Является ли 1-330 такой же нравственно состоятельной личностью? Какие политические, социальные, нравственные ценности связаны с её образом в романе? Является ли система ценностей, совершенно отличных от морали и идеологии Единого Государства, формирующаяся у Д-503, системой, разделяемой и защищаемой I и «Мефи»?

     Насколько сюжетная логика её образа соответствует «математическим» ассоциациям её имени?

     I появляется во второй главе, и, начиная с этой главы, в романе постепенно выстраивается сюжетная линия I – Д. Знакомство героев происходит по инициативе I, и это следует отметить как важнейшее для её характеристики обстоятельство. Однако героиня далеко не сразу раскрывается и перед героем, и перед читателем. Только в предфинальных сценах мы получим подтверждение сознательности её действий как искусительницы, преследующей тайные, «партийные» цели.

     Неоспорим факт личностной значимости героини. Она – яркая индивидуальность. С самого начала она явлена хорошим психологом, ибо в том, как она строит беседу с «нужным» её подполью Д, ощутимо знание механизмов влияния на личность. Она не произносит пафосных речей разрушительного характера, она лишь задаёт вопросы и уточняет мнение собеседника, но именно такой путь наиболее плодотворен в стремлении посеять в человеческом сознании сомнение в ценности того или иного объекта. «Но почему же непроходимая?», «Вы уверены?», «Не находите ли вы удивительным, что когда-то люди терпели вот таких вот? (Речь идёт о поэте «древних». – Г. З.) И не только терпели – поклонялись им. Какой рабский дух! Не правда ли?» – и интеллект Д, направленный в нужную сторону, анализируя явление, сам проделывает необходимую собеседнице разрушительную работу.

     Героиня долго остаётся для Д загадкой. Недаром герою постоянно чудится в чертах её лица некий «икс»: «...странное сочетание: высоко вздёрнутые у висков тёмные брови – насмешливый острый треугольник, обращённый вершиною вверх – две глубокие морщинки, от носа к углам рта. И эти два треугольника как-то противоречили один другому, клали на всё лицо этот неприятный, раздражающий X – как крест: перечёркнутое крестом лицо» (с. 341). Таинственность I для героя связывается с её поведением: она не только сама постоянно «выходит из ранжира», нарушая установки Единого Государства, но и провоцирует его на то же самое; она исчезает от него без объяснений на несколько дней и без объяснений же появляется или требует выполнения её непонятных для него желаний: сделать вид, что у них свидание по розовым талонам и опустить в назначенное время шторы без неё, тогда как она будет занята в это время какими-то своими делами. Она причиняет ему муки ревности, но этим добивается ещё большей страсти и подчиняет его себе. Лишь в предфинальных сценах он, наконец, сможет осмыслить логику её загадочного поведения и ужаснётся своему открытию, а оно толкнёт его на противоположный путь – путь расчеловечивания.

     Но читателю под силу понять её поведение гораздо быстрее, чем это способен сделать Д-503. Для этого нужно просто сложить «мозаику» из её проявлений в сюжете и «привести их к общему знаменателю». Вот I странным образом угадывает, что Д получит назначение в определённый аудиториум: туда, где она будет на фонолекции играть «иррациональную» музыку Скрябина; вот по её просьбе врач выдаёт Д и ей справку об их мнимой болезни; вот за нею обнаруживается слежка одного из Хранителей, а её это почему-то не пугает, а смешит; вот она удивляет Д вопросом, заданным как будто бы случайно: «Ах, да: а как ваш «Интеграл» – всё забываю спросить, – скоро?» (с. 396). Логика её поведения убеждает: она причастна ко всему, что так или иначе происходит с Д, в том числе к тому, что кажется ему слежкой со стороны Хранителей, но на деле является, по-видимому, лишь предусмотрительно налаженной ею охраной Д от нежелательного случая, ведь он нужен «Мефи» в качестве конструктора «Интеграла». Логика её поведения доказывает, что она ведёт с Д продуманную, рассчитанную игру, стремясь завлечь его в сети и «приручить». Она никогда не говорит ему о своей любви к нему и не называет его любимым. Его мучения её не тревожат, она смеётся над ними: «Неизлечимая душа! Бедненький мой!» (с. 372). Она соблазняет его и распаляет в нём страсть любыми доступными ей способами, отнюдь не разделяя высказанной Антукном де Сент-Экзюпери заповеди: «Мы в ответе за тех, кого приручаем». Она приносит его в жертву целям своей тайной организации, как принесла бы любого из «нумеров». Так с её образом связывается проблема средств достижения цели, и автор решает эту проблему посредством показа следствий её поступка с Д – следствий, которые её никогда не заботили, но которые неопровержимо свидетельствуют о её вине и ответственности, выразившись в попытке его душевного и духовного самоубийства.

     «Иксовость», загадочность героини задана её именем, и, значит, она имеет значение и для авторского замысла, авторского восприятия её образа. В какой-то мере эта загадочность может быть объяснена её сюжетной деятельностью революционерки, находящейся в подполье, но гораздо важнее здесь другой смысл: указание на неизвестность, неизведанность будущего, которое сулит победа «Мефи». Дело не только в том, что любая революция несёт с собой неизвестность и нарушает стабильность существования, дело в том, что для самой I неизвестность будущего – это своего рода принцип и цель существования. Она живёт ради разрушения стабильности и воцарения неизвестности, другой программы у неё нет, она противостоит Единому Государству не столько потому, что её не устраивает положение человека в нём (ведь «нумера-то всё-таки люди, хотя и с запрограммированным сознанием), сколько потому, что не хочет никакой стабильности.

     Её намерения становятся окончательно ясны читателю лишь к концу сюжетного действия, когда она идёт на откровенность с Д-503: «Тебе, математику, – разве не ясно, что только разности – разности – температур, только тепловые контрасты – только в них жизнь. А если всюду, по всей вселенной, одинаково-тёплые – или одинаково-прохладные, тела... Их надо столкнуть – чтобы огонь, взрыв, геенна. И мы – столкнём» (с. 423).

     Чтобы «огонь, взрыв, геенна», и только? Для адского пламени? Даже учитывая образность выражений, трудно уловить в намерениях героини стремление к созиданию новой жизни на более человечных, нежели в Едином Государстве, основах; а само содержание образности её речей весьма характеристично для установления семантики образа самой I.

     Чрезвычайно показательна сцена «пробы» мятежа в День Единогласия:

     «...Правое плечо и ниже <...> открыты; тончайшая красная змейка крови. Она как будто не замечает, что кровь, что открыта грудь... нет, больше: она видит всё это – но это именно то, что ей сейчас нужно, и если бы юнифа была застёгнута, – она разорвала бы её, она...

     – А завтра... – она дышит жадно сквозь сжатые, сверкающие острые зубы. – А завтра – неизвестно что. Ты понимаешь: ни я не знаю, никто не знает — неизвестно! Ты понимаешь, что всё известное – кончилось? Новое, невероятное, невиданное» (с. 404).

     Вот диалог между Д-503 и 1-330 во время испытательного полёта «Интеграла»:

     « – Ну что же? Что же будет?

     – Не знаю. Ты понимаешь, как это чудесно: не зная — лететь — всё равно куда... И вот скоро 12 – и неизвестно что? И ночь... где мы будем с тобой ночью? Может быть – на траве, на сухих листьях...» (с. 440)

     Революция как самоцель – её кредо. Но это не может быть девизом человека в его повседневной жизни, в которой есть работа, семья, дети, родные, друзья, то есть всё то, чего лишило человека Единое Государство и к чему он должен бы стремиться, став в оппозицию к нему. Это может быть девизом только не знающего привязанностей, враждебно (или равнодушно) настроенного ко всему вокруг социального автомата, запрограммированного на революцию. Психология «нумера», воспитанного бесчеловечной общественно-политической системой, сказывается и в I, и именно в этом – опасность, исходящая от неё, та опасность, которую подспудно ощущает очеловечившийся Д-503. Замятин недаром заставил его вспомнить пережитый в детстве ужас от осознания неуправляемости иррациональными числами: «...Помню, я плакал, бил кулаками об стол и вопил: «Не хочу √ -1! Выньте меня из √ -1!». Этот иррациональный корень врос в меня, как что-то чужое, инородное, страшное, он пожирал меня – его нельзя было осмыслить, обезвредить, потому что он был вне ratio» (с. 332). «На меня эта женщина действовала, – признается Д-503, – так же неприятно, как случайно затесавшийся в уравнение неразложимый иррациональный член» (с. 312). В этом ужасе школьника Д и взрослого Д – не столько ужас ограниченного существа, неспособного постигнуть «романтику революции» и восхититься ею, не столько непривычность жить чувствами, а не рассудком, сколько осознание неразумности явления, то есть ненужности его человеку.

     Тут-то и скрыта одна из самых важных идей замятинского романа. Революция, которая совершается ради неё самой, ради какой-нибудь идеи «перманентной революции», уже не служит людям, не нужна для их блага, она обращается из силы прогресса в силу регресса. Целью революции должен быть человек – таков смысл цитированных выше замятинских публицистических статей. «На отрицательных чувствах – нельзя строить». Вместо ненависти к человеку нужна любовь к человеку. Оставаясь «еретиком», Замятин не стал приспосабливаться к революционной эпохе и петь ей хвалу, когда увидел новые, бесчеловечные тенденции общественно-политического развития. В связи с данной авторской целью определёнными чертами наделена в романе и героиня-революционерка, олицетворяющая идею революции как самоцели: идея революции во имя любви к людям составляет суть размышлений Замятина, художественно реализованных в романе в изображении I и её деятельности способом «от противного». Скажем сразу, что концептуально важно и то, что она принесла полюбившему её Д не счастье, а горе, и то, что именно она спровоцировала его на «расчеловечивание» – принятие идей убийства, мести, самоубийства.

     Отношение I к окружающим выявляется в её поведении и речах. Вот она убеждает Д-503 в необходимости захвата «Интеграла» мятежниками:

     « – Я знаю: послезавтра у вас – первый, пробный полёт «И н т е г р а л а». В этот день — мы захватим его в свои руки. <...> Сядь, не волнуйся. Мы не можем терять ни минуты. Среди сотен, наудачу взятых вчера Хранителями – попало 12 Мефи. И упустить два-три дня – они погибнут.

     Я молчал.

     – <...> Ты понимаешь: это нужно, во что бы то ни стало. «Интеграл» в наших руках – это будет оружие, которое поможет кончить всё сразу, быстро, без боли. Их аэро... ха! Это будет просто ничтожная мошкара против коршуна. И потом: если уж это будет неизбежно – можно будет направить вниз дула двигателей и одной только их работой...

     Я вскочил.

     – Это немыслимо! Это нелепо! Неужели тебе не ясно: то, что вы затеваете – это революция?» (с. 423).

     Читатель знает уже действенную силу такого применения «Интеграла»: «При первом ходе ( = выстреле) под дулом двигателя оказался с десяток зазевавшихся нумеров из нашего эллинга – от них ровно ничего не осталось, кроме каких-то крошек и сажи» (с. 378). Но, выходит, героиню не шокирует такой способ борьбы с Государством. Политически это, наверно, оправдано: Государство – враг «Мефи». Но Государство – это и «нумера». Д-503 подчёркивал: «С гордостью записываю здесь, что ритм нашей работы не споткнулся от этого ни на секунду, никто не вздрогнул; и мы и наши станки – продолжали своё прямолинейное и круговое движение всё с той же точностью, как будто бы ничего не случилось. Десять нумеров – это едва ли одна стомиллионная часть массы Единого Государства, при практических расчётах – это бесконечно малая третьего порядка. Арифметически-безграмотную жалость знали только древние: нам она смешна» (с. 378). Но, получается, и у его возлюбленной «революционерки» тот же расчёт! Может быть, потому, что она не воспринимает «нумеров» в качестве людей, для неё это только человекоподобные существа, а люди – только «Мефи» да существа, обросшие шерстью, за Зелёной Стеной? Ведь говорила же она соблазнённому ею Д-503: «Голые – они ушли в леса. Они учились там у деревьев, зверей, птиц, цветов, солнца. Они обросли шерстью, но зато под шерстью сберегли горячую, красную кровь. С вами хуже: вы обросли цифрами, по вас цифры ползают, как вши. Надо с вас содрать всё и выгнать голыми в леса. Пусть научатся дрожать от страха, от радости, от бешеного гнева, от холода, пусть молятся огню» (с. 417).

     Но, скорее всего, она и существ из-за Зелёной стены ценит только по причине сохранения у них «горячей, красной крови» – знака способности на бунт, на безрассудство, на разрушение сущего. Потому что главная суть её самой – страсть к разрушению. Ради этого она живёт, обращая в орудия все свои знания, используя все возможные методы для достижения своей цели. А жизнь живого существа, будь это особенно рационалист-робот-«нумер», – это мелочь, и это именно так: взгляды I на проблемы морали приоткрывает её собственное высказывание: « – «Благородство»? Но, милейший профессор, ведь даже простой филологический анализ этого слова – показывает, что это предрассудок, пережиток древних, феодальных эпох. А мы...» (с. 443).

     Но это ли не рационализм? И далеко ли тогда «Мефи» ушли от Единого Государства? Если членам «Мефи» безразличен человек, для кого тогда они готовят переворот?

     А нерасположенность I к человеку, её недоброта постоянно выплёскиваются наружу, об этом говорят её речи и поведение, но об этом же говорят и детали её портрета. У неё «злые зубы», «острые зубы», «улыбка-укус»; она и её смех уподоблены хлысту (которым, вероятно, она не прочь выгонять «нумеров» «голыми в леса»): герой буквально видит «гибко-упругую, как хлыст, кривую её смеха».

     С самых первых страниц романа нам известно, зачем строит «Интеграл» Единое Государство. Об этом писала Государственная Газета, которую процитировал для нас Д: «Вам («нумерам» – Г. З.) предстоит благодетельному игу разума подчинить неведомые существа, обитающие на иных планетах, – быть может, ещё в диком состоянии свободы. Если они не поймут, что мы несём им математически-безошибочное счастье, наш долг заставить их быть счастливыми» (с. 307). Зачем «Интеграл» нужен «Мефи»? Закономерно предположить: чтобы помешать исполнению замыслов Благодетеля. Но выступление I свидетельствует о другом.

     « – Братья... – это она. – Братья! Вы всё знаете: Там за Стеною в городе – строят «И н т е г р а л». И вы знаете: пришёл день, когда мы разрушим эту Стену – все стены – чтобы зелёный ветер из конца в конец — по всей земле. Но «И н т е г р а л» унесёт эти стены туда, вверх, в тысячи иных земель, какие сегодня ночью зашелестят вам огнями сквозь чёрные ночные листья...

     Об камень – волны, пена, ветер:

     – Долой «И н т е г р а л»! Долой! (не правда ли, разумное решение? - Г.З.)

     – Нет, братья: не долой. Но «И н т е г р а л» должен быть нашим. В тот день, когда он впервые отчалит в небо – на нём будем мы» (с. 441).

     Какая разница для обитателей звёздных миров, какую идеологию прилетит насильственно внедрять в их сознание корабль пришельцев?

     I стремится к «миссионерским» целям, и смысл всей её жизни – в этом. Но в таком случае её конфликт с Единым Государством обесценивается, обессмысливается. Он приобретает черты уже знакомого нам по рассказу «Арапы», саркастически осмеянного Замятиным противостояния двух сторон, каждая из которых оправдывает своё право на истребление другой собственными целями: «Ну что за безмозглые! Да-к ведь мы вашего арапа ели, а вы – нашего, краснокожего. Нешто это возможно? Вот дайте-ка, вас черти-то на том свете поджарят!» (Зам., с. 167).

     I обычно воспринималась критиками романа в качестве носительницы идеи свободы, в качестве авторского двойника. Основанием к этому служили вложенные автором ей в уста слова, почти буквально повторяющие тезисы его собственных статей: «А какую же ты хочешь последнюю революцию? Последней – нет, революции – бесконечны. Последняя – это для детей: детей бесконечность пугает, а необходимо – чтобы дети спокойно спали по ночам...» (с. 423), «Вот: две силы в мире – энтропия и энергия. Одна к блаженному покою, к счастливому равновесию; другая – к разрушению равновесия, к мучительно-бесконечному движению. Энтропии — наши или, вернее, ваши предки, христиане поклонялись, как Богу. А мы, антихристиане, мы...» (с. 417). «Это, конечно, любимые «еретические» мысли самого автора», – пишет Виктор Бадиков (4, с. 59).

     Мы помним требование Замятина к современникам быть диалектиками и вглядываться в смысл происходящего, чутко улавливая тенденции расчеловечивания. С этой точки зрения «любимые мысли» автора-гуманиста должны быть дифференцированы в романе от «любимых мыслей» его героини, нерасположенной к человеку.  

     Для этого нужно вглядеться в средства авторской характеристики персонажей…

   Важнейшим средством авторской характеристики героини (I) и одновременно средством утверждения идей гуманизма является в романе мотив христианства и антихристианства.

     Исследователи романа неоднократно указывали на атеизм Замятина, более того, на весьма определённые его симпатии в выборе между Богом и Дьяволом, ссылаясь при этом на публицистику Замятина и на его произведения, созданные до романа «Мы». Так, Т. Давыдова, проводя параллель между авторскими идеями романа «Мы» и повести «Островитяне», утверждает: «И если Дьюли выступает как бы от лица Бога, то О’Келли, словно Мефистофель, девиз которого – вечный бунт, разрушение, возмущение покоя. Дьюли и О’Келли предлагают соотечественникам разные жизненные ценности: первый – принудительное счастье по единому образцу, второй – свободу. И пусть такая свобода связана с лишениями и даже с несчастьем, она всё же предпочтительнее, чем унылое принудительное счастье!» (3, с. 21).

     Однако подобное утверждение кажется поспешным и неоправданным, ведь речь идёт о том, какие ценности приемлемы для человека не в выдуманном мире, а в реальной повседневной жизни, и вряд ли Замятин предлагал бы человечеству жить вечным бунтом и предпочтением несчастий человеческим радостям.

     «В отличие от Достоевского, у которого слушатель Поэмы о великом инквизиторе, Алёша Карамазов, немедленно распознаёт обман, Замятин и Хаксли, подхватившие тот же сюжет, не опровергают эту дьявольскую аргументацию, – справедливо замечают Р. Гальцева и И. Роднянская. – У Замятина последнее слово остаётся за героем, приравнявшим райское состояние к застою, скуке, энтропии; все живые начала жизни – динамичность, непредвиденность, увлекательность, «солнечная лесная кровь» – достаются тут на долю «ада». Свобода, которая предпочтена унылому раю, мыслится исключительно как «адская», разрушительная, влекущая к мировому катаклизму» (4, с. 223); но в ходе развития сюжета замятинский читатель в конце концов убеждается, что «...борцы против «дивного нового мира», по существу, разделяют философию этого мира», потому что «вслед за своими оппонентами они не мыслят иного благоденствия, кроме как в неволе, иного «я», кроме обособленного и мятежного, иной соборности, кроме лагерного существования. А ведь это регресс от гуманизма, завоёванного христианской цивилизацией, к архаическим, массивным, доличностным эпохам человеческой истории» (4, с. 224).

     Утверждать, что Замятин предпочитает идее и ценностям Бога идею и ценности Дьявола, можно лишь в случае, если Бог и Дьявол – условные символы «Энтропии и Энергии».

     Но следует и здесь учесть некоторые нюансы.

     I искажает суть вещей, называя Благодетеля и Государство потомками христиан. Они не потомки христиан, они самозванцы в этом отношении, и этот факт давно засвидетельствован критикой. «В замятинском мире место «нелепого, неведомого Бога» заняло Единое Государство, которому приносят «спокойную, обдуманную, разумную жертву», – пишет И. Сухих. – Инквизиторские мысли здесь запросто повторяет намеревающийся сочинить «райскую поэмку» (прямая отсылка к Достоевскому) негрогубый поэт <...>. Сам же Благодетель, искушая Строителя Интеграла, предлагает ещё более изощрённую иезуитскую диалектику. Бог, пославший на крест Христа, – палач. В поставленной им трагедии труднее всего приходилось тоже палачам, тем, кто прибивал тело к кресту» (5, с. 388-389). «Мефи», следовательно, противостоят лжехристианам и Лжебогу. В таком случае они могли бы быть как раз носителями идеи гуманизма – идеи не «жестокой», как у идеологов Государства, а подлинной любви к людям. Автор не сделал их таковыми, и это представляется концептуально важным моментом в определении функциональной значимости их образов в романе.

     Называя себя и своих единомышленников антихристианами, а Благодетеля и «нумеров» потомками христиан, I поддерживает тем самым миф, созданный идеологами Единого Государства, установившими на самом деле человекобожие. Это выдаёт их собственные притязания на предложение обществу своих кумиров в качестве Богов. Таков идол подпольщиков – Мефи.

     Отождествив позицию автора с идеалами «Мефи», можно было бы заключить, что автор проводит в романе идею человекобожия. Так воспринял смысл образов «Мефи» и идею романа, например, Александр Солженицын. Он недоумевал по этому поводу: «А с Горьким Замятин пришёл к «одинаковой вере», «человекобожию»... <...> Христос тут вовсе не у места, как и все замятинские образы из христианства всегда бесчувственны. <...> Какое же короткое дыхание, на чём тут жить?» (5, с. 390). Солженицын, вероятно, имел в виду изображение юноши Мефи, которому поклоняются единомышленники I. Действительно, это изображение вызывает ассоциации с образом горьковского Данко, но лишь на первый взгляд, и дело даже не в том, что внешне он мало похож на Данко: у него «прозрачное тело, и там, где должно быть сердце – ослепительный, малиново-тлеющий уголь» (с. 412), – дело в другом: Данко отдал сердце людям, а «Мефи» – идее разрушения как самоцели. И оснований для отождествления позиций автора и «Мефи» в романе нет, ведь, как явствует из замятинской публицистики, Христос для него тоже был «еретиком».

     «Мир романа, – замечает И. Сухих, – это послеэйнштейновский мир, где сходятся в страшной схватке не Бог с Дьяволом, а энтропия и энергия, где стрела времени направлена в будущее, где нет последней революции и рай остался в прошлом, как красивая сказка для детей» (5, с. 389). И, приводя солженицынское суждение, откликается на него: «Мир Замятина – ничего не поделаешь – живёт другим. Автор романа «Мы», как Лаплас Наполеону, мог бы сказать критикам: я не нуждаюсь в этой гипотезе. В блистающем мире двадцать девятого века уже прочитаны не только Достоевский, но и Ницше («Богумер»)» (5, с. 390).

     Но, может быть, всё же не автор романа «Мы» мог бы так сказать, а только героиня, «женский нумер» 1-330? И к тому же автор романа жил не в 29-м, а в 20-м веке. Попробуем пойти другим путём логических рассуждений.

     Если Благодетель – это не Бог, а Лжебог (у Юрия Домбровского позже появится образ «кутейкина»), то тогда «антихристианство» «Мефи» обесценивается, теряет смысл. «Дьявольское» начало в «Мефи» при этом тоже несколько трансформируется, утрачивая те симпатичные автору черты, которыми он наделял Мефистофеля в своём субъективном, авторском осмыслении этого (в общем-то, литературного, вымышленного) образа, утверждая: «Настоящий человек всегда Фауст, и настоящая литература – непременно Мефистофель. А Мефистофель – величайший в мире скептик и одновременно – величайший романтик и идеалист. Всеми своими дьявольскими ядами — пафосом, сарказмом, иронией, нежностью – он разрушает всякое достижение, всякое сегодня нисколько не потому, что его забавляет фейерверк разрушения, а потому, что он втайне верит в силу человека стать божественно-совершенным» (5, с. 395). Это обстоятельство вынуждает предположить, что замятинские «Мефистофели», то есть члены «Мефи», ведут своё родство от несколько другого существа. Предположение это подкрепляется и внешним различием между юношей Мефи и как литературным Мефистофелем, так и Дьяволом. Да и мелковата фигура юноши Мефи для отождествления её с фигурой Дьявола. Но ведь и i, как мы помним, – величина иррациональная, мнимая единица. Это не может быть случайным смысловым оттенком в художественном тексте сторонника теории «интегрального образа».

     Обратим внимание на своеобразные портретные детали I: «рожки» в углах бровей и «икс» в чертах её лица. Этот «икс» кажется герою «тёмным крестом». Крест, изменивший форму (X вместо ┼), да ещё и тёмный – это, на первый взгляд, символы принадлежности к известным библейским и литературным богоборцам. Стремление героини вызвать «огонь, геенну», её желание заставить «нумеров» «молиться огню» указывают на её своеобразное «огнепоклонство», на её скрытую суть «демона ада», но, скорее, «мелкого беса», нежели Мефистофеля Гёте (или Люцифера); к тому же её речи и поступки свидетельствуют о неподчиняемости её никаким силам, кроме силы собственной идеи. Пожалуй, она способна на противостояние и Дьяволу, если этого потребует её идеал разрушения, но и тогда она объединится не с Богом, а с иными силами. Звучание слов «антихрист» и «антихристианин» близко, но отгадку о природе I следует искать не только в этих ассоциациях, но и в другом.

     Революция, проповедуемая I, и она сама – явления порядка дикой стихии. Отсюда и ощущение исходящей от неё опасности. Стихия всегда таит в себе угрозу для человека, для его жизни, для культуры и цивилизации. Человек привык бороться со стихиями и подчинять их себе. «Мефи» – олицетворение стихии революции.

     И. Сухих и другие исследователи обращали внимание на цепь образов с эпитетом «дикий» в отношении описаний природного мира за Зелёной Стеной («дикие» люди, «дикая» природа) и в отношении описаний мира «древней» жизни: «дикая эпоха», «дикие фантазии», «дикий вихрь древней жизни», «дикий мир», «дикая поэзия» (или музыка). Синонимы слова «дикий» обычно видели в словах «свободный», «первозданный», «незапрограммированный». Но I называет братьями именно дикарей из-за Зелёной Стены, и образ «дикого человека» требует восприятия уже в прямом смысле. Пусть Д-503 отождествляет понятие хаоса и с «древней» (то есть нашей) жизнью, и с существованием современных ему обитателей природной стихии за Зелёной Стеной, но читатель не может отождествлять эти явления. Хаос – признак необжитой природы, а не цивилизаций XX века. И наделение героини таким, например, признаком, как «дикая клетка» глаза, представляется весьма важным обстоятельством, позволяющим воспринять её как часть поистине первобытного хаоса (которому ещё чужд разум), а её деятельность – как распространение этого хаоса на цивилизованный мир. Характерно, что после мятежа «Мефи» и разрушения Зелёной Стены очеловеченный герой наблюдает «чужой, дикий город, неумолчный, торжествующий птичий гам, светопреставление». «Сквозь стекло стен – в нескольких домах я видел (врезалось): женские и мужские нумера бесстыдно совокуплялись – даже не спустивши штор, без всяких талонов, среди бела дня...» (с. 453-454). Пусть «без всяких талонов» – это реакция недавнего «нумера», чье сознание даёт рецидив, но «даже не спустивши штор» – это уже реакция человека, чьё нравственное чувство столкнулось с извращением большим, чем в стенах Единого Государства, ибо и там знали, что интимность не терпит публичности. Окончательно «прозрачной» – до циничности – сделали жизнь «нумеров» не установки Государства, а установки «диких существ из-за Зелёной Стены».

     В какой-то мере оправданием разрушительных действий «Мефи» может служить то, что разрушают они «запрограммированное» общество «нумеров», а не человеческую цивилизацию. Но ведь тот факт, что диагноз «болезни души» поставлен в Государстве только одному Д-503, ещё не означает, что «случай Д-503» – единственный в своём роде. Об этом же говорит ему врач, поставивший этот диагноз: «По секрету скажу вам – это не у вас одного. Мой коллега недаром говорит об эпидемии» (с. 367). Кого бы ни имел в виду врач (герою кажется, что он имеет в виду I и её единомышленников), в романе есть свидетельства его правоты, и в первую очередь – в ближайшем «нумерном» окружении Д.

     Следовательно, «Мефи» и 1-330 показаны автором в романе в главной своей функции разрушителей-экстремистов сознательно, и замысел автора был именно таким. Судьба Д-503, дважды пережившего потрясения, один раз связанные с крушением идола Единого Государства и очеловечиванием, другой раз – с крушением представлений общечеловеческой морали и расчеловечиванием, – своеобразная «лакмусовая бумажка», средство для проявления истинной сущности и Государства, и «Мефи».

     Все основные «записи» сделаны очеловеченным Д-503, и в них «векторы» его самого и автора всё более сходятся, поэтому замечания Д в свой адрес и в адрес своей возлюбленной приобретают роль существенных деталей в «философском синтезе» романа. Обратим внимание на наиболее существенные из них.

     Д не может понять и принять недоверия любимой женщины по отношению к нему, ему кажется, что любовь подразумевает верность и исключает предательство: «Не надо об этом, никогда не говори мне об этом! Ведь ты же понимаешь, что это – тот я, прежний, а теперь...» (с. 414). Но недоверие I запрограммировано, мотивировано в её сознании всё тем же идолом неизвестности: «Кто тебя знает... Человек – как роман: до самой последней страницы не знаешь, чем кончится. Иначе не стоило бы и читать...» (с. 414).

     Недоверие к человеку выливается в какую-то «недочеловечность» самой I, несмотря на её кажущуюся проявленность как свободного человека, а не запрограммированного социального автомата, которую мы наблюдали в «древнем» доме. Но ведь там она выступала в назначенной себе роли искусительницы, используя все доступные ей средства для соблазнения Д. Истинное её отношение к нему и истинная её сущность выявляются в других эпизодах, в других фрагментах художественного текста. Так, герой видит сон, который можно отнести к числу «вещих» и счесть авторской «подсказкой», так как «призма» сознания Д не имеет никакого отношения к содержанию его сновидений: сны – из области подсознания, из сферы иррационального, они не подвластны «математическому» сознанию Д, которое накладывает отпечаток на все его осмысленные восприятия. Этот сон предсказывает развитие и финал отношений Д с его любимой, косвенно характеризуя её. Здесь важна каждая деталь: «...Всю ночь — какие-то крылья, и я хожу и закрываю голову руками от крыльев. А потом – стул. Но стул – не наш, теперешний, а древнего образца, из дерева. <...> Стул подбегает к моей кровати, влезает на неё – и я люблю деревянный стул: неудобно, больно» (с. 389). Крылья – признак принадлежности к необузданно диким, требовательно-сокрушительным «Мефи»; деревянная, непрозрачная «древняя» мебель – признак «древнего» дома, где его соблазняли с помощью «древних» способов; односторонность в любви – примета их отношений с соблазнительницей.

     «...Любовь оказывается симуляцией, симулякром, подделкой, предательством, – верно отмечает И. Сухих. – В одной из первых сцен (запись 6-я) 1-330 разделяла «просто-так-любовь» и «потому-что-любовь». Настоящая любовь как раз – «просто-так». Она и сразила героя-рассказчика, превратила его в «я». А его, оказывается, любили «потому-что-любовью», скорее, даже не любили, а просто использовали в своих целях» (6, с. 390).

     По всем этим причинам закономерна вспышка подозрительности I в сцене испытательного полёта «Интеграла»:

     «Рядом у неё – совершенно белая улыбка, бешеные, синие искры. Сквозь зубы – на ухо мне:

     – А, так это вы? Вы – «исполнили долг»? Ну, что же...

     Рука – вырвалась из моих рук, валькирийный, гневно-крылатый шлем – где-то далеко впереди. Я – один застыло, молча, как все, иду в кают-компанию...» (с. 442).

     Так, исподволь, автор, прорываясь сквозь «призму» повествователя Д, формирует у читателя чёткое представление о сути его «демона-искусительницы», и, когда Д наконец понимает, что его всё это время обманывали, читатель знает об этом уже давно. Героя, не поверившего Благодетелю, счёвшего кощунственным его утверждение: «Слушайте: неужели вам в самом деле ни разу не пришло в голову, что им – мы ещё не знаем их имён, но уверен, что от вас узнаем, – что им вы нужны были только как Строитель «И н т е г р а л а» – только для того, чтобы через вас...» (с. 450), – потрясает факт способности его любимой на циничную «разведку» после их разрыва. Только тут он прозревает:

     « – Ты за этим и приходила – потому что тебе нужно было узнать?» (с. 456).

     Он понимает, что не ошибся: «Губы у неё были холодные – когда-то такой же холодный был пол вот здесь, в моей комнате возле кровати» (с. 456). Призма восприятия героя способна преломить в «математическом» ключе только то, что должно пройти через сознание, но здесь задействованы чувственные ощущения, и это свидетельствует вновь о проявлении автора в тексте. Кроме того, пространственные детали и осязательный образ холода уже фигурировали в другой сцене, и это направляет восприятие читателя. Пол был холодный, когда герой понял, что сам холоден к 0-90, что не может заставить себя быть близким с О, когда любит не её, а другую женщину. Прямая параллель ситуаций с контрастным поведением персонажей (Д не смог того, на что легко решилась I) подчёркивает их различие и в чувствах, и в нравственных принципах. Подтверждением правоты прозревшего героя служит в этом эпизоде не только осязательный образ холода, но и пространственное указание низа, а не верха (пол, в предыдущих эпизодах – земля). Герой действительно неожиданно, катастрофически резко упал с небес на реальную, грешную землю, и в этом заключается его концептуально значимое для автора прозрение.

     В сцене испытаний «Интеграла» ему казалось: «...И «И н т е г р а л», как камень, вниз – всё быстрее. <.. .> И мне ясно: это я – камень, I – земля, а я – кем-то брошенный камень – и камню нестерпимо нужно упасть, хватиться о земь, чтоб вдребезги...» (с. 441). Образ камня, запущенного кем-то по рассчитанной траектории, несколько раз возникающий в сознании Д-503 по отношению к самому себе, есть ключевой образ для осмысления семантики этого образа-персонажа в системе образов романа. Он был орудием реализации чужих намерений в обоих случаях: и в идеологических выкладках Благодетеля, и в планах «Мефи». Две политические силы, сосредоточившись на идее взаимной борьбы как самоцели, одинаково равнодушно отнеслись к судьбе и душевной драме человека: как к чему-то абсолютно незначащему и нормальному. Ни в той, ни в другой системе идеологии и морали не оказалось места ни идее гуманизма, ни самому человеку. Поистине далеки они обе от учения «еретика» Христа, заповеди которого неожиданно для XX века оказались столь актуальны и неотменимы...

     Так, используя мотивную структуру и оговорённые выше принципы конструирования художественного текста, Замятин реализовал в нём своё миропонимание и свои убеждения, оставаясь «еретиком» в любые времена ради защиты идей и принципов гуманизма.

     Умение видеть человека и жить для человека выступает в качестве главной ценности, утверждаемой автором в его романе, и в качестве главного критерия состоятельности любой личности и любой политической силы. В этом можно убедиться, непредвзято подойдя к характеристике «нумеров» Единого Государства. Ключом здесь вновь послужит фраза Д-503, с глаз которого спала пелена установок Государственной идеологии, открывая возможности формирования независимого миропонимания и мировоззрения: «Мы все были разные...» (с. 311).

     Они все были изначально разные, просто он этого не видел (потому-то Благодетель и решил осуществить Великую Операцию, чтобы сделать всех одинаковыми, как взаимозаменяемые детали механизма).

     Замятин демонстрирует наличие человеческого начала и человеческих черт в самых разных своих персонажах, независимо от того, какая политическая сила в данный конкретный момент предъявляет на них свои сомнительные права.

     Таковы, например, «нумера» 0-90, R-13, врач с «губами-ножницами» из Медицинского Бюро (член «Мефи»).

     По отношению к 0-90 герой постоянно употребляет эпитеты «розовая», «круглая», «милая». Поначалу она не воспринимается всерьёз ни героем, ни читателем, и лишь потом становится понятно, что она противопоставлена в романе как носительница человеческого начала разрушительнице и носительнице стихии «дикой» природы, «демону ада» 1-330. В ходе сюжетного действия обнаруживаются такие качества и свойства О, как способность на верную и преданную любовь, гордость, человечность, чуткость, способность на самопожертвование ради блага любимого (см. её письмо к Д-503), восприимчивость к прекрасному, материнские чувства. У неё собственные представления о морали и этике, отличные от принятых в Государстве.

     « – Вы идёте к шпионам... фу! А я было достала для вас в Ботаническом Музее веточку ландышей...» (с. 331). А потом эта веточка как торжествующий символ победы над «государственным долгом» упрятывается ею в постель Д (просто «бестактно», по его возмущённому замечанию).

     Она спасает ребёнка на фонолекции («живую иллюстрацию»): «И – женский крик, на эстраду взмахнула прозрачными крыльями юнифа, подхватила ребёнка – губами – в пухлую складочку на запястьи, двинула на середину стола, спускается с эстрады. Во мне печатается: розовый – рожками книзу – полумесяц рта, налитые до краёв синие блюдечки-глаза. Это – О. И я, как при чтении какой-нибудь стройной формулы – вдруг, ощущаю необходимость, закономерность этого ничтожного случая» (с.380)).

     Действительно, человечность, отзывчивость, стремление к добру заложены в О от природы (входят «в её формулу»),

     « – Вы какой-то сегодня... Вы не больны?» (с. 331).

     « – Вы не тот, вы не прежний, вы не мой!» (с. 357).

     «Я не могу без вас – потому что я вас люблю. Потому что я вижу, я понимаю: вам теперь никто, никто на свете не нужен, кроме той, другой, и – понимаете: именно, если я вас люблю, я должна » (с. 377).

     « – – » – отрицание отрицания: побороть своё нежелание уступать любимого сопернице.

     Подчёркивая неотравленность её сознания идеологией Единого Государства, свойственность ей и «арифметически-безграмотной жалости», и других человеческих проявлений как чего-то естественного, природного (но не «дикого», а свойственного человеческой природе!), автор наделяет её «детскостью». В ней всё естественно. «О-90 сидела над тетрадкой, нагнув голову к левому плечу и от старания подпирая изнутри языком левую щеку. Это было так по-детски, так очаровательно» (с. 332).

     И следствия: «и так во мне всё хорошо, точно, просто...» (с. 332). Её аура распространяется на окружающих (хотя её позиция: «вы идёте к шпионам... фу!» – отнюдь не упрощает жизни подобных ей).

     Она способна отличать дурное от хорошего, имея о том и о другом собственные представления, далёкие от внушаемых Единым Государством. И если для неё «ходить к шпионам» – это подло («фу!») и потому неприемлемо, то испытывать благодарность и выражать её так, как хочется, – это естественно и не стыдно. «И вдруг неожиданно, ещё синее сияя, она схватила мою руку – и у себя на руке я почувствовал её губы... <...> Это была какая-то неведомая мне до сих пор древняя ласка» (с. 420). Атрибуты «древности» для I – игра и выход в «дикую» свободу, «древние» этические жесты для О – естественное выражение её не поддающихся времени чувств, одинаково переживаемых людьми во все времена.

     Понятно, что и в О всё из окружающего мира проникает «внутрь» и «оставляет след». Понятно, что она тоже «больна душой», как и Д-503, хотя она не обращалась к врачам, и ей не ставили подобного диагноза.

     Основания для постановки такого диагноза можно обнаружить, вглядевшись и в R-13.

     Этот персонаж, как и подсказывает авторский «код» его имени, сразу выделяется среди «нумеров» наличием индивидуальности. Даже мебель в его стеклянной «клетке» стоит по-своему, демонстрируя независимость его привычек: «Как будто – всё точно такое, что и у меня <...>. Но чуть вошёл R – двинул одно кресло, другое, – плоскости сместились, всё вышло из установленного габарита, стало неэвклидным. R – всё тот же, всё тот же. По Тэйлору и математике – он всегда шёл в хвосте» (с. 334).

     Индивидуальность R проявляется и в манере артикулировать, и в присущности ему чувства юмора («...шуток я не люблю и не понимаю, а у R-13 есть дурная привычка шутить»; с. 333).

     Независимость, свобода от незапрограммированности свойственны ему изначально, с детства, от природы. В школе он когда-то «напихал ему (роботу-Законоучителю, обучавшему школьников закону Единого Государства. – Г. З.) однажды в рупор жёваной бумаги: что ни текст – то выстрел жёваной бумаги» (с. 334).

     Теперь он научился скрывать «инакочувствие» и инакомыслие, окружённый агентами «Хранителей». Оно вылилось в творческую сущность натуры, но и тут ему приходится жить двойной жизнью, поскольку поэт состоит на службе у Единого Государства. Его гражданское и творческое поведение, на первый взгляд, ничем не отличается от поведения других «нумеров». Но о наличии души свидетельствуют её страдания, прорывающиеся сквозь маску «нумера». Рифмуя смертный приговор тому, кто был его другом, он переживает драму своего предательства, и поэтому у него вырываются неконтролируемые эмоции в своём рассказе Д об этом: «Приговор поэтизировал. Один идиот, из наших же поэтов... Два года сидел рядом, как будто ничего. И вдруг – на тебе: «Я, говорит, – гений, гений – выше закона». И такое наляпал... Ну, да что... Эх!» (с. 335). В его характеристике «идиота», в его недосказанностях и междометиях скрыто сожаление о несдержанности друга, сожаление о его участи, сожаление о том, что ему самому приходится участвовать в осуждении друга и в ритуале его казни. Об этом свидетельствуют детали его поведения: «R сморщился», «толстые губы висели, лак в глазах съело» (с. 335). Произнося срифмованный им приговор в день казни друга, он не может скрыть переживаний, которые толкуются Д превратно: в русле его якобы волнения в связи с публичным выступлением. «Губы у него трясутся, серые. Я понимаю: пред лицом Благодетеля, пред лицом всего сонма Хранителей – но всё же: так волноваться» (с.338). А строки приговора («резкие, быстрые, острым топором – хореи») своим характером создают впечатление, что поэту хотелось побыстрее отделаться от своей тяжкой обязанности. При последующих чьих-то упоминаниях о его участии во всём этом у него опять «матовеют глаза», «сереют губы», он обрывает разговоры на эту тему.

     Внимание читателей постоянно обращается на независимость его чувств и мыслей: его затылок для Д-503 – «чемоданчик с посторонним, непонятным мне багажом» (с. 347). Служа Единому Государству и исполняя свои «поэтические обязанности», он иронизирует над ними, над собой, надо всем, пряча иронию в верноподданнических, на первый взгляд, фразах. Вот он рассказывает Д-503 о замысле своего нового произведения. « – Понимаете, <...> древняя легенда о рае... Это ведь о нас, о теперь. Да! Вы вдумайтесь. Тем двум в раю – был предоставлен выбор: или счастье без свободы – или свобода без счастья; третьего не дано» (с. 347). По сути, он действительно говорит о положении, в которое поставлены «нумера» ситуацией борьбы между Единым Государством и «Мефи», а он наверняка знает о «Мефи», потому что знает I и спасает её в День Единогласия от карательных органов Государства; следовательно, эта ситуация являлась предметом его размышлений, причём настолько серьёзных, что была выбрана для поэмы, которую «Интеграл» понесёт обитателям иных миров. Что это будет: панегирик Государству или предупреждение об опасности сделать такой же выбор, как когда-то сделали его предки? Сам подбор лексики (сниженной, намеренно грубой) при пересказе содержания поэмы и сам стиль этого пересказа выдают его истинное (насмешливо-ироническое, даже саркастическое) отношение к описываемым событиям и фактам. «А мы сапожищем на головку ему (Дьяволу. – Г. З.) – трах! И готово: опять рай»; «Никакой путаницы о добре, зле: всё – очень просто, райски, детски просто. Благодетель, Машина, Куб, газовый Колокол, Хранители»; «Это древние стали бы тут судить, рядить, ломать голову — этика, неэтика...». Последняя фраза его рассказа о замысле наводит на мысль о знакомстве с творчеством «древнего» писателя Достоевского и об осмыслении философских раздумий того: «Ну, да ладно: словом, вот такую вот райскую поэмку, а? И при этом тон серьёзнейший... понимаете? Штучка, а?» (с. 348). Сопоставляя лексику (ёрнически-сниженную) и тон («серьёзнейший») рассказа о страшных вещах (порабощение духа, меры удержания в подчинении: пытки, казни), можно предположить, что это будет за «штучка»; вряд ли она понравится Благодетелю... Будь R апологетом Единого Государства, он выбрал бы для поэмы пафосный тон и иначе бы рассказывал (даже товарищу в частном разговоре) о своих намерениях, во всяком случае, без иронии и сарказма.

     Из сюжетного действия понятно, что он обладает богатым жизненным и духовным опытом. Ему знакомы любовь, ревность, он испытал предательство в любви (со стороны той же I), и поэтому он в состоянии отличить подлинное чувство 0-90 к Д от «розово-талонных» отношений. Он не злобен, не мстителен, потому-то и спасает бывшую возлюбленную от преследований её врагов.

     По какой-то причине именно он гибнет на улицах города в дни мятежа «Мефи» и принуждения «нумеров» к Великой Операции (Д натыкается на его труп). Но его гибель закономерна, как закономерно и «самоубийство» Д: человеку и человеческому началу суждена трагическая участь в той ситуации («третьего не дано»), в которую поставила современников бескомпромиссная борьба занятых исключительно собою политических сил. «Напрасно в годы хаоса /Искать конца благого...», – скажет в середине 20-х годов Б. Пастернак, концентрируя в поэтических строфах мнение своих единомышленников от литературы.

     Возвращаясь к романной судьбе Д-503, отметим, что и Замятин на примере его сюжетной линии решает ту же проблему («опасности, угрожающей человеку, человечеству от гипертрофированной власти машин и власти государства – всё равно какого»).

     Пережив потрясение от осознания, что над ним цинично посмеялись, использовав его как средство достижения цели, даже несмотря на его любовь и верность, Д ощущает невозможность прощения подобных вещей. Принимая решение рассказать обо всём Хранителям, он руководствуется самоощущением «перегруженного рельса», ощущением невозможности существования с таким душевным грузом, желанием избыть душевную тяжесть. «Было это то же самое, что убить себя – но, может быть, только тогда я воскресну. Потому что ведь только убитое и может воскреснуть» (с. 457). Вспомним, что сходные чувства испытывает инженер Прушевский в повести А. Платонова «Котлован», ощущая душевное одиночество и людское равнодушие как несправедливую, незаслуженную участь («Мною пользуются, но мне никто не рад») и приходя к заключению о невозможности жить дальше с таким душевным грузом: «Лучше я умру» (6, с. 185). Душа Д-503 также оказалась ненужной никому из её владык, не востребованной ни Благодетелем, ни I, и, следуя бесчеловечной логике вещей, её надо было умертвить любым способом (даже вместе с телом, ибо Д доносил и на себя и готовился погибнуть вместе с I), так же, как надо было наказать разрушителей святынь – не святынь Государства, а святынь души. Донос становится шагом на пути Д к расчеловечиванию, но шагом, спровоцированным этикой и моралью I. Идя «к шпионам», Д понимает, что совершает подлость (по человеческим меркам); именно поэтому он радуется, наткнувшись на знакомого ему Хранителя, которого он видел за Зелёной Стеной: «Он тоже знал её, и от этого мне было ещё мучительней, но, может быть, он тоже вздрогнет, когда услышит, и мы будем убивать уже вдвоём, я не буду один в эту последнюю мою секунду» (с. 459. – Выделено автором. – Г. З.). Но этот поступок не удаётся Д: у «Мефи» свои агенты даже среди Хранителей. Судьба хранит его от совершения подлостей. Последним его осознанным поступком (после символической встречи с человеком долга – математиком, подобным «древнему» Архимеду) становится завершение честных записей обо всём, что приключилось с ним: «Не знаю, чем я больше был потрясён: его открытием или его твёрдостью в этот апокалиптический час: в руках у него (я увидел это только теперь) была записная книжка и логарифмический циферблат. И я понял: если даже всё погибнет, мой долг (перед вами, мои неведомые, любимые) – оставить свои записки в законченном виде» (с. 461). Замятин приводит Д-503 к выполнению долга летописца и свидетеля, к каковому стремился погибший поэт R-13.

     Всё, что затем случается с Д, происходит не по его воле, и как личность он не имеет к этому никакого отношения. «Факты – таковы. В тот вечер моего соседа, открывшего конечность вселенной, и меня, и всех, кто был с нами – взяли, как не имеющих удостоверения об Операции – и отвезли в ближайший аудиториум <...>. Здесь мы были привязаны к столам и подвергнуты Великой Операции» (с. 461). «На другой день я, Д-503, явился к Благодетелю и рассказал ему всё, что мне было известно о врагах счастья. Почему раньше это могло мне казаться трудным? Непонятно. Единственное объяснение: прежняя моя болезнь (душа)» (с. 461). Наука Единого Государства в союзе с бесчеловечной идеологией насильственно расчеловечили всех подданных Благодетеля, чтобы они не были больше «все разные». Как бы в насмешку звучит последняя фраза последней записи Д-503: «И я надеюсь – мы победим. Больше: я уверен – мы победим. Потому что разум должен победить» (с. 461). Исчезла независимая личность, исчез человек, осталась единица массы «мы» (слепого орудия корыстной и агрессивной политической силы), обманутая Государством относительно разумности процессов порабощения им духа и вытравления человеческого начала, потому что это – действия отнюдь не разумные, а рассудочные и к тому же ведущие к катастрофе. Разум как высшая творческая сила ничего общего не имеет с этими процессами. И действительно только он был бы способен теперь спасти положение, останься «нумера» индивидуальностями, как прежде (со своими индивидуальными интеллектуальными способностями и творческими возможностями), но это уже невозможно: интеллект жителей Единого Государства лишен творческого начала после прижигания фантазии. Тракторообразные прооперированные «нумера» перестали быть существами разумными, они превратились в социальные машины, роботов, подчиняющихся лишь чужой воле, независимо от того, разумна ли она. Интеллект «нумеров» лишён творческой способности, а души убиты. Поэтому надеждам на счастливый конец не суждено сбыться. «Нумерам» осталось «счастье» лишь в его Государственном варианте: счастье «машиноравности». Таков смысл этого страшного финала.

     Тема разума и его возможностей, развитая замятинским способом – «от противного» – посредством мотива бессмысленного существования станет центральной темой повести А. Платонова «Котлован» и важнейшей во всём его творчестве 20-х годов. Однако Платонов предложит читателям другой поворот этой темы и новый ракурс в её освещении.

* Написана на основе работы:

Г. Я. Зленько. «На отрицательных чувствах – нельзя строить» (Особенности художественного решения Е. Замятиным проблемы ценностей в романе «Мы»). – Алматы, 2005

Цитированная литература

1. Замятин Е. Мы // Замятин Е. Избранное. – М.: «Правда», 1989.

2. Платонов А. Ювенильное море // Платонов А. Взыскание погибших. – М.: «ШКОЛА-ПРЕСС», 1995

3. Давыдова Т. Евгений Замятин. – М.: Знание, 1991 / Новое в жизни, науке, технике. Серия «Литература», № 8. – 64 с.

4. Гальцева Р., Роднянская И. Помеха – человек. Опыт века в зеркале антиутопии // Новый мир, 1988, № 12, с. 217 - 230

5. Сухих И. Н. Роман Е.Замятина «Мы» // Русская литература ХХ века. Школы, направления, методы творческой работы. – М., СПб: Высшая школа, «Logos», 2002.

6. Платонов А. Котлован // Платонов А. Взыскание погибших. – М.: «ШКОЛА-ПРЕСС», 1995

Permanent link to this publication: