28 октября 2025 г. исполнился 91 год со дня рождения писателя Герольда Карловича Бельгера (28 октября 1934 — 7 февраля 2015).

   Думаю, это имя известно далеко не каждому. Как и романы и повести этого замечательного писателя. А жаль…

     Биография Герольда Бельгера известна по его собственным воспоминаниям, по рассказам родных и друзей, по записям и исследованиям коллег-литераторов.

     Ге́рольд Ка́рлович Бе́льгер родился в семье поволжских немцев в 1934 году, в городе Энгельс Саратовской области. Его предки – выходцы из старинного германского городка Белг – прибыли в числе многих других своих соплеменников по приглашению Екатерины II в 70-х годах 18 века на побережье Волги, где были созданы колонии немецких поселенцев, которые после Октябрьской революции 1917 года получили территориальную автономию, сформировав АССР Немцев Поволжья.

     Дед Герольда по матери – Давид Иоганнович Гертер (1888 – 1932) – музыкант, капельмейстер, кларнетист – был репрессирован в 1932 году. Потрясения для самого Герольда начались с детства. В 1941 году (после начала Великой Отечественной войны) АССР Немцев Поволжья была ликвидирована Указом Президиума Верховного Совета СССР «О переселении немцев, проживающих в районах Поволжья», и поволжские этнические немцы были депортированы из мест своего проживания в отдалённые районы Сибири, Казахстана и Средней Азии.  

     Драматическая история депортации поволжских немцев отражена в романе Герольда Бельгера «Дом скитальца».

     Семья Герольда Бельгера попала в Северо-Казахстанскую область. Отец Герольда, Карл Фридрихович Бельгер, окончил в своё время военно-фельдшерскую школу в Ленинграде и в Казани и был фельдшером. В ходе депортации он был направлен в село Ленино Октябрьского района руководить фельдшерско-акушерским пунктом. Отец Герольда своими руками отремонтировал барачную мазанку, обставил и оформил её, превратив в сельский лечебный пункт. Он был отличным профессионалом, отзывчивым и заботливым человеком. Потребность в таком специалисте заставила впоследствии местные власти обойти жесткие предписания в отношении депортированных немцев и не отправлять чету Бельгеров в «Трудармию». Это было редчайшим исключением и большим счастьем для их семьи. Все отцовские братья погибли в Трудармии… «Их боль сконцентрировалась в моей душе», – писал потом Герольд Бельгер. А Карл Фридрихович стал прототипом многих рассказов, повестей и романов. Об отце Бельгер написал две книги – «Карл Бельгер – мой отец» и «Рассказы об отце». Памяти матери, Анны Давыдовны, Герольд посвятил впоследствии свой роман «Зов».

  Герольд учился в казахской средней школе, после войны – на филологическом факультете тогдашнего Казахского педагогического института. Как давалось это ему, каково жилось ему? Обратимся к свидетельству журналиста, преподавателя и историка Роберта Корна[1], рассказавшего в статье «Бельгер Герольд: кредо мастера»:

     «…В семилетнем возрасте, угодив в водоворот тогдашних событий, он был вместе с родителями сослан в Казахстан. В казахский аул, на берегу степной речки Ишим. <…> Этот небольшой казахский аул на берегу обрамленного тугаями Ишима-Есиля сыграл исключительную роль в становлении личности будущего писателя и во всей его дальнейшей судьбе. Позже он неоднократно писал о том, что все самое светлое и доброе, чистое и искреннее, возвышенное и благородное его детства, отрочества, юности связано с этим аулом, волею судьбы ставшим для него родным.

     На двенадцатом году жизни привязалась к нему тяжелая болезнь – туберкулез тазобедренного сустава, которую к тому же определили не сразу. 28 лет с редкими перерывами передвигался он только на костылях. На преодоление этого физического недуга ушли годы, масса сил, о чем и вспоминать-то тяжело. Но кроме тяжкой болезни неотступно преследовало его и более страшное – нравственное, социальное горе.  <…> Отличник учебы, он мечтал об ИМО, о МГУ, об учебе в Алма-Ате»…

     Но дорога мечты была для него, спецпереселенца, тогда закрыта. Не сдаваясь, он надеялся, много читал, конспектировал.

     Положение бесправного изгоя изменилось только после смерти Сталина. И то не сразу. «В 1954 году он подал документы на факультет русского языка и литературы КазПИ им. Абая, успешно сдал вступительные экзамены и опять не был принят <…>. Только благодаря энергичному заступничеству его земляка, второго секретаря ЦК комсомола Казахстана, который учился в той же школе, что и он сам, и благосклонному отношению директора института, Героя Советского Союза Малика Габдулина, он все же был зачислен в институт, который затем успешно закончил. С одной лишь четверкой. По основам марксизма-ленинизма», – свидетельствует Роберт Корн.

     После окончания института Герольд Бельгер работал учителем русского языка, потом стал сотрудничать с журналом «Жулдыз» («Звезда»), переводил, писал. Занимался подстрочным переводом трилогии Абдижамила Нурпеисова «Кровь и пот». Затем полностью перешел на творческую работу – с 60-х годов ХХ века. В 1971 году стал членом Союза писателей Казахстана.

     В 1970-х годах одна за другой вышли в свет книги рассказов и повестей Бельгера: «Сосновый дом на краю аула» (1972 г.), «Чайки над степью» (1976 г., на нем. яз.), «За шестью перевалами» (1977 г.). В 1980-х – 90-х годах увидели свет сборники «Каменный брод», «Завтра будет солнце».

     Герольд Карлович в совершенстве владел казахским языком – как и русским, как и немецким. Писал он также на русском, немецком, казахском языках. Все основные романы («Дом скитальца», «Туюк су», «Разлад», «Зов»), рассказы, повести, эссе и статьи написаны им на русском. Однако во всех романах и прочих произведениях Герольда Бельгера, написанных на русском языке, своеобразно отразилось его трёхязычие: произведения изобилуют казахской и немецкой лексикой в отражении автором речи персонажей. Издавались эти произведения преимущественно в Казахстане (и в Германии), сам писатель был уверен, что его скоро забудут, и ни он, ни издатели практически не снабжали печатные тексты сносками с переводом. Это задача будущих издателей. Однако, полагаю, читатели, не являющиеся носителями или знатоками казахского и немецкого языков, всё же не испытают особых затруднений при чтении, потому что само содержание и сам эмоциональный подтекст всегда подскажут смысл незнакомого обращения или названия. Зато эта особая примета бельгеровского текста ярко отражает реалии многонациональной, многоязычной страны, в которой живут его герои, создаёт неповторимый и абсолютно правдивый языковой и жизненный колорит.

     Бельгер – автор множества статей и эссе, в том числе «Вольные строки» (ранее печатались под названием «Плетенье чепухи»), «Казахское слово» и «Аул». «Плетенье чепухи» – это острые заметки, рецензии, портреты Олжаса Сулейменова, Чингиза Айтматова, Розы Баглановой и других его современников.

   Герольд Бельгер является также автором целого ряда прозаических, исследовательских, литературно-критических трудов, в том числе посвящённых творчеству Гёте и Абая. В 2004 году были изданы «Автобиографические эскизы: миниатюры», – своеобразный отчет писателя перед собой и близкими о том, что сделал за свою жизнь. В 2009 году вышла книга Бельгера «Жизнь – эпопея», посвященная Мухтару Ауэзову.

   В течение своей творческой деятельности Бельгер перевел на русский язык множество произведений казахских и немецких писателей.

    С 1992 года Герольд Карлович был заместителем главного редактора немецкоязычного альманаха «Феникс».

     Умер он 7 февраля 2015 года, после шестого инфаркта.

     Его друг и коллега, известный казахстанский кинорежиссёр Ермек Турсунов вспоминал:

   «Потом был ас – поминки. Люди что-то говорили. Вспоминали по-доброму. А мозг отказывался принимать простую, казалось бы, вещь: Его больше нет. Я сам опускал его в могилу.

   Нет. Не принимается. Какая-то странная блокировка сознания. Наверное, нужно время, чтобы, наконец, дошло.

     Что остается нам?

     Память. Как завещание.

   Эта славная жизнь начиналась очень горько. С несправедливости и ссылки. Затем был путь беспримерного мужества и борьбы с болезнями и косностью. Затем – долгая писательская дорога. Миллионы исписанных страниц, сотни тысяч слов. Мыслей. Откровений. Заканчивалась эта жизнь в атмосфере всеобщего признания и почитания. И теперь уже можно с уверенностью говорить о том, что это была прекрасная жизнь. Честная. Достойная. Уникальная.

     Что я еще могу сказать?

     Он всех нас любил. Он всем нам завещал быть людьми. Несмотря ни на что. Наверное, это самая трудная задача в жизни каждого. Сохранить в себе человека. Бельгеру это удалось. Получится ли у нас?».

     Крупнейшие эпические произведения Герольда Бельгера – это романы «Дом скитальца», «Туюк су», «Разлад», «Зов».  Хотя Бельгер использует большей частью «местные», казахстанские, реалии (сюжетные), мерить масштабы его писательской фигуры следует достаточно высокими мерками. Он им соответствует. Уровень правдивости, историчности и художественного мастерства в его книгах выводит его в ряды ярких писательских индивидуальностей. Сами названия его романов (при всей простоте этих названий) метафоричны; мотивы и образы зова, лада (разлада), семьи, дома, мира, человека, дороги, перепутья концептуальны, а содержание произведений остропроблемно. История и современность, события в жизни народов наших стран и мира, народ и власти, социальная политика, социальные отношения, семья и общество, родина и чужбина, «отцы и дети», мораль и этика общества и личности, прошлое, настоящее, будущее в их связи – вот основные темы его творчества.

     Как уже отмечалось, романы Герольда Бельгера написаны на русском языке. Они историчны в плане выбора сюжетов и содержания, насыщены актуальными проблемами современности, многогеройны, представляя в системе персонажей выходцев из разных слоёв общества и разных национальностей, а всё это вкупе ясно и правдиво отражает конгломерат современного постсоветского общества. Вот сразу и ответ на вопрос, камерный ли, чисто казахстанский ли писатель Герольд Бельгер, или масштабы его писательских свидетельств гораздо шире рамок одной постсоветской страны…

     Но главное – масштабы его писательского дарования, позволившего ему правдиво и ярко высказать то общее, что волнует многих после распада СССР, уловить то главное, что появилось и сформировалось в человеке, пережившем все драмы и трагедии ХХ века и отреагировавшем на пережитое различными вариантами душевной усталости и устремления к изоляции от государства и общества, к покою и собственноручному устройству личного благополучия.   Сложный и насыщенный мир бельгеровских романов явил нам эти нынешние, порой фантастические казусы и феномены постсоветского пространства в детальном изображении, в глубоком осмыслении причинно-следственных связей и в размышлениях о реальных путях выхода в будущее из углубляющегося тупика современности…

     Когда-то, около 40 лет назад, в интервью корреспонденту газеты «Известия», российский писатель Валентин Распутин сказал: «Писатель – это не просто профессиональное, а всё больше общественное понятие, и от гражданских проблем ему не уйти», «Когда нужно стоять за совесть, за правду, литература не к себе взывает, а идёт туда, где требуется помощь». Интервью называлось распутинской цитатой: «Порядок в душе – порядок в Отечестве».

     Тема «порядка» и «беспорядка» – как в Отечестве, так и в мироустройстве – издавна волновала русскую литературу, характеризуя её своеобразие в литературном процессе любой эпохи. Писатели всегда остро ощущали неблагополучие – как в Отечестве, так и в обществе, в человеческих душах, и пытались осмыслить и отразить  связи между этими явлениями. Об этом писали в своё время Виктор Астафьев, Владимир Тендряков, Фёдор Абрамов, Василий Белов, Валентин Распутин и многие другие их современники – каждый согласно своим индивидуальным общественно-политическим и художническим представлениям и убеждениям. Одни видели причины современного «беспорядка» в измене общества традиционным, исконно народным быту и укладу жизни, нравственным и общепринятым в далёком историческом прошлом народа ориентирам и установкам. На эту тему написан, например, «Лад» Василия Белова с подзаголовком «Очерки о народной эстетике». На ту же тему создавал свои повести «Прощание с Матёрой» «Пожар» Валентин Распутин, по-своему осмысляя причины разлада-«пожара» в современном обществе и пути выхода из кризиса: «Четыре подпорки у человека в жизни: дом с семьей, работа, люди, с кем вместе правишь праздники и будни, и земля, на которой стоит твой дом. И все четыре одна важней другой. Захромает какая – весь свет внаклон. Это только в детских глазах мир выглядит как чудесный подарок, сияющий солнцем и наполненный людским доброжелательством. Чем дальше от рождения, тем больше поднимающееся солнце высвечивает его расстроенность и разнобой». Эстетическим идеалом Распутина был человек, характеризующийся ладом с природой и с самим собой.

     Одна из истин, исповедуемых любимыми героями Белова и Распутина, связана с пониманием: «краса человеческая» – в честном исполнении человеком своих обязанностей, на том месте, куда он поставлен природой, без зависти к чьей-то лучшей доле, без стремления к поискам «лёгкого хлеба» и «длинного рубля», без сожалений о краткости собственной жизни, в которой не успеть насладиться всеми благами, что доступны другим. Нельзя разрывать цепочку, звено которой – ты; нельзя самовольно сбрасывать с себя бремя, возложенное на тебя судьбой. Выпадение звена из цепочки чревато катастрофой – для тебя самого, для рода, для родной земли, – катастрофой, губительные последствия которой могут быть не сразу увидены, но наступят обязательно… Доказательством авторской правоты служили сюжетные эпизоды смерти любимой жены беловского персонажа Ивана Африкановича в повести «Привычное дело», а также более обширных катастроф: затопления деревни и родных могил на острове с символичным названием «Матёра» в повести Распутина «Прощание с Матёрой» и – в другом случае – пожара в созданном (после разрушения прежней, изначальной родины персонажей – Егоровки) посёлке Сосновка в повести Распутина «Пожар». Недаром эти катастрофы были рукотворными: это символизировало преступность отказа общества и людей от заповеданных изначально (читай: традиционных народных) устоев.

     Но что такое – народ? Что есть общество? Какими чертами они характеризуются на каждом этапе своего развития? Пережившим катастрофы ХХ века бывшим советским гражданам приходится заново, и не в рамках социологии, политэкономии и философии, а на собственном жизненном опыте, осмыслять эти феномены и закономерности, которым они подвержены в ходе развития.

     И повороты тем и сюжетов в писательских интерпретациях и раздумьях мы видим уже другие.

    Да, при чтении бельгеровского «Разлада» вспоминаются гнев и сожаления распутинской старухи Дарьи («Прощание с Матёрой»), устами которой высказывался авторский приговор современному человеку и жизни, которую он выбрал:

    «Какой был, такой и есть. Был о двух руках-ногах, боле не приросло. А жисть раскипяти-и-ил… страшно поглядеть, какую он ее раскипятил. <…> Он думает, он хозяин над ей, а он давно-о-о уж не хозяин. Давно из рук ее упустил. Она над им верх взяла, она с его требует, че хочет, погоном его погоняет. Он только успевай поворачивайся. Ему бы попридержать ее, помешкать, оглядеться округ себя, чё ишо осталось, а чё уж ветром унесло… Не-ет, он тошней того – ну понужать, ну понужать! Дак ить он этак надсадится, надолго его не хватит. Надсадился уж – че там! <…> В ком душа, в том и Бог, парень. И хошь не верь – изневерься ты, а он в тебе же и есть. Не в небе. А боле того – человека в тебе держит. Чтоб человеком ты родился и человеком остался. Благость в себе имел. А кто душу вытравил, тот не человек, не-е-ет! На че угодно такой пойдет, не оглянется. Ну дак без ее-то легче. Налегке устремились. Че хочу, то и ворочу. <…> Уж не до себя, не до человека… себя вы и вовсе скоро растеряете по дороге. Чё надо, чтоб быстро нестись, оставите, остальное не надо. <…> Путаник он несусветный, человек твой. Других путает – ладно, с его спросится. Дак ить он и себя до того запутал, не видит, где право, где лево. <…> Это ж надо так не держать себя, под угон пустить. Живешь-то всего ничего, пошто бы ладом не прожить, не подумать, какая об тебе останется память. А память, она всё-о помнит, все держит, ни одной крупинки не обронит. Опосле хошь кажин день на могилке цветочки сади, все одно колюча попрет».

    Прочитавшим роман Бельгера «Разлад» бросается в глаза перекличка его автора с Валентином Распутиным и Василием Беловым.

     Противопоставляет ли Герольд Бельгер историческое прошлое далёких эпох со знаком «плюс», как лад, нашему желающему лучшего настоящему как разладу?

     Какое прошлое он мог бы противопоставить, – скажете вы?  Прошлое казахского народа? Так он не казах и древних глубин такого прошлого его генетическая память хранить не может. Хотя, по свидетельствам его современников, историю Бельгер знал прекрасно… Прошлое немецкого народа? Так Германия в качестве исторической родины не может служить ему историко-общественным и морально-эстетическим идеалом, поскольку он вместе со своими предками был оторван от всего этого ещё в 18-м веке. Прошлое недавних советских времён? Так он – из семьи репрессированных в годы Великой Отечественной войны советских немцев.

     Всё так. Но есть кое-что ещё более давнее общее, что связывает всех людей в человечество. Просто ведь каждый – человек. И есть близкое историческое прошлое – опыт совместного выживания в катастрофах ХХ века, исторических и военных. Когда также спасала опора на гуманное, человеческое в человеке и на единение всех человеков (в лучшем, гуманистическом, смысле слова «человек»).

     Вот эта память – память об этом – и руководит автором, и формирует авторскую позицию в романах Бельгера, в том числе – в актуальнейшем для современности романе «Разлад».

     Поэтому сразу скажем, что писатель говорит об утраченных компонентах мироощущения человека, об утерянных ценностях общего и индивидуального сознания, сопоставляя не эпохи, а прежних и нынешних людей. Бельгер далёк от идеализации советского времени как исторической  эпохи, по сравнению с эпохой нынешней; ему важно уяснить, что было в людских душах тогда и что уходит или уже ушло из людских душ теперь. Семидесятилетний опыт писателя до создания им романа «Разлад», опыт советской и постсоветской действительности, обогатил его огромным запасом жизненных наблюдений и размышлений над ними.

     Что же нового о человеке (или, по крайней мере, своего) скажет нам Бельгер? Ведь литература – это прежде всего человековедение. Что определит как утраченное, достойное сожаления? Что захочет возродить – или, может, совсем уж отряхнуть, «словно прах, с наших ног»?

     Почитаем, посмотрим…

    Начнём с того, что его художническому осмыслению подвергается новый этап в развитии общества. Он пишет о постсоветском развитии. Распался Советский Союз. Этот исторический, политический, социальный, морально-этический опыт – опыт распада СССР – не осмысляли писатели советской эпохи. Его, этого опыта, тогда просто не было.

     Что же все мы, братья по нынешнему феномену СНГ, получили в новую, постсоветскую, эпоху? Что пришло к нам вместе с политической и экономической независимостью наших нынешних стран от бывшего общего, единого союзного центра? Только ли территориальный суверенитет? Или политико-экономическая независимость от бывшего общего центра обернулась всеобщей людской независимостью друг от друга – анархией и индивидуализмом? Независимостью от прежних морально-этических норм? Но не только в экономике и в её новой модели дело, наверно? А может, и СССР распался потому, что уже тогда что-то неуловимо, но необратимо изменилось в нас самих, людях, населявших эту огромную страну? Что здесь первично, что вторично? И что мы, люди, представляем из себя на нынешнем, постсоветском этапе развития общества?

   Первые главы романа «Разлад» неутешительны в плане ответа на этот вопрос, начиная с невесёлого пейзажа, унылость которого призвана создать определённое настроение для восприятия читателем последующего содержания, пробудить печальные предчувствия.

   А следует такая беседа центрального персонажа, сельского учителя Мамбета Казиевича, с водителем, везущим его в столицу.

« – Устраивайтесь, старина, поудобней, – сказал русский шофер. – Ехать нам более двух часов.

Ни о чем говорить не хотелось. «Тойота» плавно мчалась по асфальтной дороге, мимо проплывали знакомые перелески, опустевшие поля, безлюдные бригадные станы, пастбища, поселки, аулы, там-сям попадались на глаза потемневшие копешки, вдоль дороги, спесиво выпятив грудь, упруго вышагивали вороны, и все было по-осеннему скудно, уныло, убого, будто жизнь замерла во всем краю.

– Что-то скота никакого не видно, – проронил вслух старик.

– Какой скот? – тотчас откликнулся шофер. – Пасти-то негде.

– Как это? Вон сколько божьей земли вокруг.

– Да... но она продана. Скот пасти не смей. И поля, видите, пустуют. Не пашут, не сеют. Хозяин не велит.

– А хозяин кто?

– Бог знает... Где-то сидит. То ли министр, то ли депутат. А народу – шиш. Живи, как хочешь. Говорят: рыночная экономика.

– Значит, кто смел, тот и съел?

– Кто нагл, тот и хапнул.

– Апырай[2], а! Ну, купил землю, а дальше что?

– А ничего! Собственник! Как собака на сене. И сам не гам, и другим не дам.

– И смысл?

– Смысл один: хапать, драть, продать, деньгу качать.

– А совесть-иман[3] где?

– Ха-ха! Зачем совесть? Совесть – доллар!»

     И – первое наблюдение учителя Мамбета Казиевича:

«Мамбет Казиевич пригорюнился. Он и сам замечал, что совесть, честь, благородство, достоинство, о чем он внушал детям столько десятилетий, нынче не в чести. Нынче герой, славный батыр[4] тот, кто изловчился, хапнул кусок побольше, разжился чужой долей, заарканил удачу и затаился в кустах, высматривая, поджидая очередную добычу. То, что еще недавно считалось подлостью и коварством, теперь обернулось достоинством и удалью».

     Итак, снова констатация факта живучести принципов «что хочу, то и ворочу» и свидетельство продолжающегося «раскипячивания» жизни человеком без души (или «без Бога в душе»)?

     Это – не новое. Это продолжение пройденного…

     Но это констатация наличия того же негатива и на новом этапе развития общества.

     И это важно. И печально.

     В романе ещё много будет таких печальных свидетельств и констатаций фактов. Касающихся не только новой, рыночной экономики, каковая, безусловно, влияет на людское отношение к жизни и к согражданам. Здесь есть и прямое изображение бурления в обществе, уставшем от чиновничьей лжи и равнодушия к народным нуждам, и приведены споры оппозиционных деятелей (роман создавался в начале 2000-х: в 2005 – 2006 г.г.). Для характеристики отношений государства и человека автор вводит в роман сцену разгона стихийного народного митинга, посвящённого памяти погибших оппозиционеров, кумиров народа (митинг запрещают на надуманном основании: на площади якобы должны проводиться учения полиции),  рисует вспышки гнева и возмущения митингующих, в числе которых – молодёжь, женщины, пожилые люди; высвечивает смущение и нарастающее ожесточение полиции. В романе есть и иные сцены, характеризующие отношения властей и подданных, но лучшей характеристикой этих отношений является изображение катастрофического положения захиревших аулов, в частности, на примере родного аула главного героя романа, Мамбета Казиевича Адилова. Глазами учителя Адилова читатель видит в начале романа жизнь этого обнищавшего аула, быт его тружеников, семьи которых живут в трудах и заботах. Он и сам так живёт. Высокопоставленный сын Адилова забирает затем старика на жительство к себе в Алма-Ату. Уезжая, Мамбет Казиевич увозит с собой просьбы аульчан о содействии его «крутого» сына в помощи родному аулу, в том, чтобы хотя бы электричество (свет) провели в дома (или хотя бы в школу). Но, как оказалось, власть и разбогатевшие нувориши-бизнесмены живут своими интересами и нуждами, и эти интересы и нужды весьма далеки от нужд народа и от служения народу. Картины жизни тружеников-аульчан разбросаны по всему роману, постоянно напоминая о проблеме благосостояния народа и, мягко говоря, пассивного  отношения властей и олигархов к этой проблеме.

     Но проблема «государство и народ», «власть и народ» дополняется в романе Бельгера проблемой «человек и власть», позволяя автору рассмотреть различные аспекты извечного вопроса о метаморфозах человека и людской морали, так что изображение социально-политического кризиса в обществе и государстве не является самоцелью автора романа. Для него это – один из способов всмотреться не только в режим и в его идеологию, но и в сам социум на изломе времён, в поступки и мораль людей, принадлежащих к разным «весовым» категориям – от сельского трудяги до приближенного к властям бизнесмена и чиновника. Автор пытается проникнуть в душу каждого человека, чтобы попытаться постигнуть сам феномен человеческой природы и причин её изменчивости, увидеть негативные явления современности и уяснить их источник, а также попытаться установить причинно-следственные связи на нынешнем этапе развития человека и общества и задуматься о будущем.

     Друг Бельгера, кинорежиссёр и писатель Ермек Турсунов вспоминает:

«И вот теперь, постепенно возвращаясь из внутреннего оцепенения, когда пытаешься без слез и соплей ответить на вопрос – что же ушло вместе с Бельгером, что он унес с собой, становится совсем грустно.

Мне думается, мы потеряли Совесть. Мы потеряли Достоинство. Честь. Мудрость. Скромность. Все, что составляло многовековой нравственный кодекс Человека.

Дело в том, что Бельгер был в каком-то смысле шыракшы. Это такой – смотритель. Хранитель. Его миссия – следить за тем, чтобы огонь святого места не погас. Люди приходят к нему, чтобы очиститься. Помолиться. Исповедоваться. Вспомнить былое. И это очень важное дело. Далеко не каждому оно по плечу».

      Свидетельствуя, что «Гер-ага»[5] «относился к власти с определенной долей скепсиса» и что «в этом смысле наши мысли во многом совпадали», Турсунов пишет об обычном направлении и финале их с Бельгером разговоров о происходящем в стране: «…Пора штопать дыры и плыть дальше. И тут не время на деление на правых и на левых, на казахов и неказахов, на настоящих казахов и шала-казахов[6]. Дело в том, что все мы – на одном корабле, и пора уже, наконец, понять, что только вместе мы можем сдвинуться с места. А что касается  «самых умных», то у них давно уже заготовлены запасные шлюпки, и всё своё добро они загодя перевезли и аккуратно попрятали за бугром. Так что их мало что тут держит. Они в любую минуту попрыгают в свои лодки и «свалят отсюдова» налегке. Иные уже свалили и корчат нам «оттудова» всякие рожицы.

Ну, хватит. Всё это не новость и по сто раз говорено. Надоело уже. Важны ответы на вопросы: что делать и как спасать положение?».

     Этим и определяется авторская задача и авторская позиция в романе «Разлад».   Множество вопросов ставит романист перед читателем. Но главной темой романа «Разлад» является поиск выхода из этого современного разлада – нарушения течения жизни общества и развёртывания разрушительных процессов в душе человека, независимо от его национальной принадлежности и места проживания, – ибо и в Казахстане, и в Германии Бельгер наблюдает одинаковые явления в человеческих душах и в устройстве жизни.

     Однако роман «Разлад» написан не публицистом и не моралистом.

    Он написан художником, в систему изобразительно-выразительных средств которого входят, как всегда, своеобразное построение сюжета, сами сюжетные зарисовки, пейзажи, характеры персонажей, создаваемые отчасти путём их речевых характеристик, диалоги с их содержанием и оформлением, логика сюжета, композиция и её структурные элементы, в частности, финал.

    Задача автора – не в том, чтобы дать безапелляционный ответ на возникающие в ходе повествования вопросы. Автор не настолько самоуверен. Задача автора – подвести читателей к размышлениям и на основании читательского опыта самостоятельно найти ответ.

     Сюжетных линий в романе несколько, основных – две: линия сельского учителя Мамбета Казиевича Адилова и сельского же крестьянина-труженика, депортированного в прошлом поволжского немца Карла Деграфа. Благодаря им, художественный мир романа простирается от небольшого казахского аула (т. е. села) до южной столицы Казахстана Алма-Аты (по-новому – Алматы) и до Германии с её городами, принимающими немецких переселенцев ХХ века «на историческую родину».

     В поле зрения автора попадают история и современность, политика и мораль, столица и регионы, город и село (аул), семья, разные типы человеческой личности, взрослые и молодёжь. Автор прекрасно знает жизнь и людей. Вглядываясь в объекты своего изображения, он отмечает малейшие детали, важные для его размышлений и являющиеся определяющими в плане оценки человека или явления.

      Важнейшим объектом авторского наблюдения является семья. Её члены, их интересы и морально-этические принципы, отношения в семье, отношения семьи в целом, а также каждого её члена с внешним миром.

     Таких семей в романе несколько. Аульные семьи тружеников (казахов, немцев, русских – национальность не главное), своими руками и своим трудом в тяжёлые годы войны и разрухи созидавших и обеспечивавших благополучие не только собственной семьи, но в первую очередь – вырастившей их земли, страны, её народа, общества. Молодые семьи «новой эпохи» (опять-таки разных национальностей или смешанные в этом плане) – с иными запросами и стремлениями, привычками и нравственными принципами. Столичные семьи современных «хозяев жизни», снобов и дельцов… Различны, так сказать, «статусы» этих семей, различны взгляды и привычки составляющих семейные кланы поколений, и объединяет их в качестве романных объектов исследования авторский интерес к сути и источникам процессов, происходящих в семьях, поскольку эти процессы в семьях (и в душах, в сознании членов семей) есть для автора зеркало развития общества на современном этапе.

     Пристальное внимание автора уделено семье Бахыта Адилова, который является сыном центрального персонажа – бывшего сельского учителя Мамбета Казиевича, о котором мы уже упоминали. Жизнь этой семьи и всех её членов развёрнута перед читателем на протяжении множества страниц романа.

     Бахыт и его жена Зухра – богатые предприниматели, Бахыт близок к властям, внуки Мамбета Казиевича купаются в достатке и роскоши. Бахыт «…работает в нескольких прибыльных местах, ходит у правителей в советниках, заправляет какими-то фирмами и холдингами, корпорациями да консалтингами – черт ноги сломит в их названиях».

     Попав в квартиру своего «крутого» сына, аульный старик-учитель поражён – и неприятно поражён.

«Удивляли и две лоджии и четыре балкона, застекленные, оборудованные, с разными креслами-качалками, столиками, шезлонгами, кадками и цветочными горшками, массивными вазами. На кухне вполне можно было разделывать кобылу на согум[7], а рядом с ней находилась еще и столовая с длинным овальным, арабского изделия полированным столом и двадцатью стульями с высокими резными спинками и мягкими атласными подушечками. В первый же день Бахыт продемонстрировал отцу три туалетные комнатки в разных углах квартиры, две ванные и душевую, две кладовки для хозяйственных нужд, и все эти помещения были украшены, заставлены, увешаны дорогой мишурой, безделушками, стекляшками, банками, тюбиками, которых старику доселе видеть не приходилось. Мамбет Казиевич, опасаясь поскользнуться на отполированном, навощенном до блеска паркетном полу, только восторженно восклицал: «Керемет!», «Ғажап!»[8], «Тысяча и одна ночь», «Сказка!», «Свихнуться можно!».

– Бахытжан-ау[9], какая же общая площадь квартиры? – полюбопытствовал Мамбет Казиевич.

– Не помню точно. Где-то триста-триста двадцать метров.

– Апырай, а! И откуда только все это?!

Бахыт театрально развел руками.

– Ну, как же! Трудимся ведь...

– Но другие ведь тоже не свиней подковывают или ворон ловят.

– Каждому свое, коке[10], – чуть запнувшись, ответил Бахыт. – Все одинаково никогда жить не будут. Этот коммунистический идеал себя не оправдал. У рынка иные мерки.

Мамбет Казиевич давно догадывался, что сын его взобрался высоко, что он, судя по всему, и специалист отменный, и поставить себя сумел, и с властью на дружеской ноге, и приятелями обзавелся, ворочающими крутыми делами. И все же, все же... Откуда что берется? За такое короткое время?! На одну зарплату все это не обретешь. О наследстве опять-таки речи нет. Какое наследство от аульного учителя? Так откуда же дровишки? Уму непостижимо! Мамбету Казиевичу приходилось читать в газетах, что за годы независимости в Казахстане, да и в других новых странах-государствах, появились юркие, удачливые, хваткие молодые люди, способные с куриных яиц настрочить шерсть и запросто проглотить коня с поклажей, верблюда с шерстью. Они, эти юркачи умели запросто копейку обернуть рублем, улыбаясь, вежливо загребать все, что плохо лежит и сказочно обустраивать свою жизнь».

« – О том, коке, не беспокойся, – отмахнулся Бахыт, когда отец поделился своими сомнениями. – Казахстан богат. На наш век хватит. И за независимость мы ведь не зря боролись.

– А, солай-ма[11]? Ты тоже боролся?

– А как же, коке?! У самых истоков стоял. Есть заслуги.

– Надо же! Я-то полагал, что за нашу независимость боролись и проливали кровь наши славные батыры, мудрецы-бии, прозорливые ханы.

– Е-е[12], коке... конечно, они боролись. Но как? Дубинами да пиками, мечами да луками. А есть еще борьба умов, разума, дипломатии, хитрости, искусства, интеллекта. По этой части наши славные предки были не больно-то искусны.

– Апырай, а! – задумался Мамбет Казиевич. – Наверное, я что-то не понимаю. Почему-то в ауле я независимых не заметил. Там, наоборот, сплошь зависимые. От погоды, от начальства, от законов и беззаконья, от новых порядков, от приватизации и черт знает еще от чего.

– Ну, коке, это сложный вопрос. И мы с тобой его не решим. К тому же переходный период, реформы. Не все сразу наладится. Неизбежно мокропогодица. Независимость еще не гарантирует сплошное благоденствие. И при независимости будут и бедные, и богатые.

Мамбет Казиевич кивнул головой, вздохнул».

     Семья Бахыта и Зухры не только живёт в огромной, роскошной квартире элитного дома, но и пользуется услугами прислуги (эти факты с самого начала повергают старика в растерянность и ощущение неловкости).

     Но сыну весело от отцовской реакции: «Вот это, – он повел вокруг руками, – разве богатство? Это, если хочешь знать, норма. Э-ле-мен-тар-но! Богатство – это когда владеешь заводами, землей, гостиницами и ресторанами, пароходами, банками. А это все – мелочь. Тьфу!».

     Может быть, этакие условия быта – и вправду норма. Но, очевидно, для будущего, когда всем членам общества будут доступны такие бытовые «нормы». Пока же, выходит, понял Мамбет Казиевич, власть и приспособившихся к ней «юркачей» разделяет с народом пропасть.

     «Кто бы подумал – такой тихий, скромный, вежливый, мухи не обидит, обходительный, деликатный, а доли своей, видно, ни за что не упустит. То-то – и в глазах вечная забота и тревога, и печать усталости на обнажившемся челе, и кудри заметно поредели»… Сочувствие к сыну смешиваются в раздумьях бывшего учителя, вспоминающего горький быт родного села и семей сельчан, с саркастическим недоумением и всё углубляющимся разочарованием.

     С самого начала вхождения в семью сына старик потрясён отношением к нему со стороны снохи и внуков.

     Зухра, которая при первом посещении родителей мужа, ещё в ауле, представилась им по имени-отчеству и закурила прямо за дастарханом, теперь, принимая в свой дом свёкра, запрещает ему не только вмешиваться в семейные дела и в процесс воспитания внуков, но даже просто выходить за ограду их элитного дома и общаться с другими пенсионерами, обычно прогуливающимися в парке. Разговаривает с окружающими она свысока, на смеси языков, употребляя англицизмы.

     Неуважение и презрение демонстрируют при общении с ним сами внуки, студентка Лаура и школьник Арыстан.

«Парень рос сам по себе, особняком, вольно. Казалось, никто им не интересовался – ни отец, ни мать. В своей комнате, заставленной и заваленной в жутком беспорядке, он чувствовал себя, как рыба в воде. То заряжал на всю катушку свой истерзанный «маг», то часами забавлялся с компьютером, то что-то выкрикивал, то хихикал, то гремел какими-то железками, изображал из себя супермена, то яростно колотил боксерскую грушу, то сражался на шпагах с неведомым врагом. Потом резвился с дружками, подолгу балабонил по мобильнику. Когда он готовил уроки и готовил ли их вообще – никто не ведал. Учился Арыстан в колледже для особо одаренных детей. В чем выражалась его одаренность, да еще особая, Мамбет Казиевич так и не понял.

Поначалу он раза два напросился помочь внуку, заглянул в его тетрадки и дневник, но внук выказал полное пренебрежение к советам дедушки. Более того, заговорил с ним снисходительно, заносчиво.

– Вы, Мамбет Казиевич, всю жизнь учили аульных дурачков в начальных классах, да?

–Да.

– А я ведь учусь в седьмом классе городского колледжа, да?

– Да.

– Ну, так вот...

– Что, «так вот»?

– Так вот, чему вы собираетесь меня учить?

– Хм-м... Ну, хотя бы вежливости, аккуратности, уважению к старшим.

– И все?

– А что, мало?

– Вот блин! Достали вы меня, ваше высокородство! Заколебали совсем своими нравоучениями»…

     В 15-летнем возрасте Арыстан потребовал для себя собственный автомобиль, а в 17-летнем возрасте, когда ещё не окончена школа, – поверг родителей в смятение фактом своего неожиданного отцовства.

    На суть отношений между членами семьи указывает и следующий диалог внука с дедом, следующий за словами старика о его нездоровье:

«– Что такое?

– Да сердце шалит, Арыстанчик... Давление подскочило.

– Нервы, почтенный, нервы! – снисходительно заключил внук. – Нехватка положительных эмоций. Нельзя все время заниматься самоедством и предаваться мировой скорби... А что, сэр, происходит в доме? Предки на месте? Отчего такая выморочная тишина? Офелия не объявлялась[13]?

– Нет, – ответил Мамбет Казиевич, сообразив, о ком речь.

– И великого финансиста[14] нет?

– Нет.

– Хм-м... Уж полночь близится, а Германа все нет... А королева Гертруда[15]?

– Мама сегодня что-то не в духе...

– А-а, - скривился Арыстан. - Ущемленное женское самолюбие.

– Что-о?! - удивился Мамбет Казиевич. - Что это значит?

– Это значит, - посерьезнел Арыстан. - Это значит банальная интрижка: две красотки не поделили одного хахаля.

– Спаси Аллах! Что ты мелешь?!

– Не мелю, господин устаз[16], а подтверждаю то, что знают все»…

«Вообще отношения в семье сына показались старику странными. Каждый жил как бы сам по себе, в своей комнате, лишь иногда сталкивались невзначай в неохватном коридоре или на просторной кухне.

Как-то Мамбет Казиевич осторожно поделился своими сомнениями с внуком, и тот, сразу все смекнув, с ухмылкой заметил:

– А у нас конфедерация. Сосуществуют четыре суверенных кантона».

«Суверенность кантонов» основана на абсолютном равнодушии родственников друг к другу. Но между «кантонами» есть и общее: собственный индивидуализм, чувство своего превосходства и презрительное отношение к тем, кого осмысливают как низшее существо.

     Как говорилось в старом советском скетче, «семья – молекула общественного строя»…

     Комментарии, как говорится, излишни…

   Но это нетипичная семья, скажет читатель. «Простой народ» живёт и мыслит иначе, – скажет читатель, – и хранит в душе традиционные ценности. Может быть… Между прочим (повторюсь), семья Бахыта и Зухры Адиловых – это семья сына простого сельского учителя. Мамбет Казиевич стремился дать сыну образование и радовался его успехам после школы: вуз в столице, достойная работа, женитьба… Всё это у Бахыта теперь есть, но радость от сознания этого перекрыта у старого учителя горьким недоумением…

     «Дело в целеполагании», – скажет современный социолог, объясняя описанную ситуацию. Да, из какой бы семьи ни вышел ныне член нашего социума, он стремится к личному благополучию, которое достигается посредством карьеры, денег, «гибкости» нравственных принципов.

     Но, наверно, есть что-то до целеполагания, то, чем это целеполагание и определяется?

     Не совесть ли это?

   Отринувши терпеливость и покорность тяжкой доле труженика, современный человек не «зацикливается» на верности коллективистским и гуманистическим морально-этическим нормам…

     «Что хочу, то и ворочу»?..

    Не потому ли у вечного труженика, честняги и заботника Карла Деграфа тоже вырастают совершенно не похожие на него дочери и сын, которые, уехав «на историческую родину», которую никогда не видели не только они, но и их деды, обретя, казалось бы, возжажданные ими свободу и цивилизованное существование, являют свой облик эгоистов и анархистов – чего стоит только описание их «пикника» на городских газонах германского города, переворачивающее душу их отца… И не авторитет для них отец с матерью, а «предки» с «устаревшими взглядами».

     Излом времён повлёк за собой болезни общества. Или – наоборот? Думать и решать – читателю, на основе как исторического, так и собственного опыта. Бельгер подкрепляет его собственными наблюдениями романиста. Он просто видит и показывает нам, как от поколения к поколению на смену самоотверженности труженика и братскому отношению человека к окружающим людям приходят индивидуализм и равнодушие.

     "Вирусы", проникшие практически во все нынешние семьи, – это стремление к более лёгкой жизни, чем досталась родителям, это нежелание платить высокую цену (трудом, здоровьем, лишениями) за личный и семейный достаток… Казалось бы, ну и что тут плохого? Каждый имеет право жить в достатке и благополучии. Но далее в перечне – невнимание к цене, которую платят за те же блага односельчане рядом, стремление к превосходству над другими и к развлечениям вместо труда и созидания, циничный практицизм, корыстность и равнодушие к общественным проблемам, откуда недалеко и до прямого противопоставления себя остальным соотечественникам, и до вражды. Торжествует победа материалистического начала, бездуховность. А главное, что замечает писатель, – это восприятие изменившихся, индивидуалистических запросов как нормы. И человек более не стремится повышать уровень своего благополучия за счёт собственного труда, а ищет места, где всё это мгновенно придёт к нему – «здесь и сейчас». Ради того рушатся прежние общественные и даже родственные связи, люди как одержимые устремляются к достижению новых идеалов и целей. Пробуются самые разные способы. Если есть талант подхалима – используем! Если есть деньги на взятки – прекрасно! Если нет денег – поищем другие средства. Модным способом становится «репатриация», переезд на «историческую родину», – как будто там не потребуется тот же честный и самоотверженный труд на благо страны и общества. Другой способ быстрого достижения благ – переезд из села в город, желательно в столицу, к благам…

     Писатель и его герой думают о том, что «новое» сознание, «новая» мораль вот так вот и прививается молодому поколению самой современной средой. Ведь дети видят, наблюдают происходящее, осознают  двойственные стандарты.

     В романе есть горькая сцена: разговор стариков-пенсионеров с подростками из «элитной» столичной школы на тему идеалов и совести, заканчивающийся печальным заключением стариков: « – Откуда ж им, детям асфальта, знать про иман. Они и слова такого не слышали»…

     Печально, но, кажется, факт… И дело не в том, что подобная «элитная» молодёжь, отринувшая необходимость знания родного языка и говорящая на ужасающем варианте местного русско-казахско-английского «суржика» в его сленговом виде, даже не знает значения казахского слова «иман». Дело в том, что для неё это всё – язык, литература, культура, традиции, вкус, мера – просто уже неважно и ненужно… Собственные устремившиеся к достижению личного успеха («любой ценой»!) родители, подобно Бахыту и Зухре,  дискредитировали в глазах детей авторитет и возможные наставления старших. Утеряно доверие к старшим, к нравственным авторитетам прошлого, стремление к нравственному развитию и совершенствованию, усвоена позиция беспринципного властителя-потребителя жизни. «Для них и Абай – просто бабай», как горько иронизирует один из «аташек». А вслед за такими тянутся и дети «простых тружеников», как извечно называли «простых смертных» любого общества – крестьян, рабочих, народную интеллигенцию. И бессильны оказываются перед зовом современных соблазнов, обращённым к молодёжи, Карл Деграф с его женой, бессилен старый сельский учитель Мамбет Казиевич…

     Как же быть? И можно ли найти достойный выход из тупика?

     Характерно, что Бельгер не занимает в собственном тексте позицию «всезнающего автора». Его средства донесения авторской позиции до читателя – изображение происходящего, столкновение мнений персонажей, диалоги, сцены-эпизоды, размышления центрального героя. Отрицательно относится к эгоистическим «проектам» сограждан не он один; вот мнение сельчанина Егора Тиморшина: «Ну-ну. Песни горланить об ауле, о родимой сторонке все мастаки, а работать на земле кто будет?». В романе разбросаны сценки, отражающие мнения и суждения и других персонажей.

«– Оляжан[17], скажи, айналайн[18], что происходит в доме, как думаешь? – спросил как-то на кухне у пригорюнившейся домработницы.

– А ничего и не происходит, – ответила раздумчиво Ольга. – Радость ушла из дома...

<…> – О чем ты?

– Просто хозяйка не в настроении.

– И чего ей не хватает? Ведь все есть?

– Что «все»?

– Ну, работа, достаток, муж, дети...

– Все есть, да ничего нет, – загадочно ответила Ольга. И добавила многозначительно. – Любви не хватает.

– Чего-чего?! – поразился старик.

– Не хватает главного – любви. Вот и все, – заключила Ольга. – Нет любви, все остальное – трын-трава.

– А-а... солай ма?!  – вырвалось у старика. – Вам, женщинам, виднее.

А потом у себя в комнате задумался...».

«Не хватает любви. Вот где собака зарыта!»

     Любви, по Бельгеру, не хватает во всех слоях общества, во всех сферах жизни страны. Любви в самом широком, гуманистическом смысле слова. Любви как расположенности к другому, заботы о нём, внимания к нему, желания ему (не себе!) блага. Деятельности во имя такой любви. Противостояния собственному эгоизму. Всё стало основываться именно на страшном, бескрайнем эгоизме – и исключительно на нём.

     Но можно ли научить любить, научить совестливости и радению о ближнем?

   Да есть ли выход из ситуации «разлада» вообще? Ведь на таком пути общество просто самоуничтожится во всё более обостряющейся борьбе за место под солнцем, переходящей в неприкрытую вражду?

     Сейчас, 20 лет спустя после появления бельгеровского романа, мы с полной ясностью видим, как прав был писатель.

     Отыскал ли он единственный возможный выход из тупика, согласно своей задаче?

   Чем ближе к концу романа, тем более явственно выступает авторская концепция, обнажается логика авторской сюжетоорганизующей мысли. Страшна жизнь народа, когда имущим власть и деньги – не до народа. Общество тяжело больно. Здоровые зёрна затеряны в нём, их нужно разыскивать и противопоставлять хаосу. Но другого выхода нет. Волей автора романа эгоистичная и лживая мораль корыстолюбцев не принимается бельгеровскими персонажами, воплощающими позицию писателя.

     Писатель и его герои думают об ответственности «хозяев жизни» и об ответственности старшего поколения, покорно и безмолвно существовавшего и существующего в атмосфере лжи и лицемерия, цинизма, бездушия, расчётливой коррупции и практицизма. Кому же объяснять и на примере демонстрировать молодому поколению, что такое иман – совесть, честь, благородство? Кому, как не наставнику молодёжи, каковым может и должен быть не только учитель, но и каждый старший, если вспомнит о забытом имане и возродит его в себе, – прежде всего, делами?

     И возвращается из Германии Карл Деграф, хотя его дети остаются на чужой им «исторической родине». И, мысля согласно с Егором, возвращается из столицы на «малую родину» пенсионер-учитель Мамбет Казиевич Адилов…  

     Зачем? Доживать свой век в обиде на мир, в отчаянии и осознании безысходности тупика?

    Нет, не только доживать век на «малой родине». Они намерены оставшиеся силы и свои скудные средства пустить на благоустройство аула, теребя притом аульные и районные власти. «Где родился, там и пригодился». Пока имеющим власть и деньги не до того – сделать хоть что-то самим, поскольку живы в их душах сочувствие и сострадание к односельчанам, поскольку в труде для людей и блага родной стороны видят они смысл существования человека. Хотя бы самим оставаться людьми, не превращаясь в нелюдей!

    Не мелок ли, спросите вы, ответ на вопрос о дальнейших путях выхода из тупика? И что ж, вся надежда на стариков-чудаков? Что ж, возвращается чеховская эпоха «малых дел»?

     А как иначе можно сохранить совесть, честь и самоуважение в самом себе?

   А что касается страны в целом? Общества? Человечества? Но ответ на этот вопрос, наверно, зависит от того, сохранилось ли в обществе и человечестве эти самые совесть, честь, любовь к ближнему и самоуважение к самому себе, или они необратимо утрачены, и новая мораль не предполагает таких понятий, сосредоточившись на эгоизме и выгоде.

    Но не поздно ли?

    И пейзаж, и диалог персонажей в последних главах свидетельствуют о тупике.

«Поле вокруг аула пустовало. Рассказывали, что землю бывшего колхоза, потом совхозного отделения купил какой-то хмырь из областного акимата, а у него, мол, надежная «крыша» в самом мажилисе[19]. И пастбища кто-то прибрал к загребущим рукам. Аулчане пасли свой скот на вытоптанных лугах возле озера, которое тоже заметно обомлело, все больше заболачиваясь по берегам. А в одинокую турангу[20] ударила молния, и одна половина дерева почернела, обуглилась, только в ветвях с южной стороны еще теплилась жизнь. Многие тропы вокруг аула заросли травой.

Старики-тамыры[21]  посетили кладбище на холме, благоговейно произносили молитвы, огладили на мусульманский лад сложенными ладонями лица.

– Кудай[22]  один, – сказал Мамбет Казиевич.

– И он одинаково внимает и казахским, и немецким молитвам, – согласился Карл.

<…> – Маке, как по-вашему, что на свете самое страшное?

– Я же не би[23]-мудрец, чтобы ответить на такие вопросы. Но, думаю, самое страшное, когда ты никому не нужен.

– Ия[24], ия... пожалуй. А еще?

– Одиночество. Когда становишься одиноким путником у погасшего костра. Когда выпадаешь из времени.

– Из какого времени?

– Из своего. У каждого ведь свое время.

– Ну, так это и есть одиночество.

– Да.

– Выходит, мы вернулись в аул, спасаясь от одиночества?

– Да, – ответил Мамбет Казиевич. – Мы ищем выход из состояния своей ненужности.

– И выход есть?

– Есть. Даже два. Один в деянии, другой – в смирении и покорности. Сапожник Мухан выход уже нашел[25].

Помолчали. Каждый думал о своем. Тишина царила на озере. Камыш кивал метелками, ронял пух…».

     Здесь важно знать, что туранга – вид тополя с ивовым стволом – почитается в казахской культуре как символ выносливости и потому воспринимается как священное дерево. С этой точки зрения приведённое авторское описание явно метафорично. "Одна половина дерева почернела, обуглилась, только в ветвях с южной стороны еще теплилась жизнь"... Читатель сам истолкует смысл метафоры, вкупе с характером пейзажа и содержанием диалога...

    Финал романа также символичен.

    Два старика, два друга, два человека разной национальности, но общей принадлежности к земле, которая воспитала и вырастила их и за которую у них болит душа, идут по узкой тропинке в родных окрестностях. Два человека, ставшие ненужными своему времени и детям этого времени.

«Смеркалось. Угасли последние багряные лучи у горизонта. Повеяло прохладой и нежитью. С верховья донеслось монотонное уханье удода.

Старики-тамыры молча брели по полузаглохшей, едва посеребренной луной тропинке, которая все сужалась, сужалась и, казалось, вот-вот оборвется.

– Куда ведет эта тропинка? – спросил Карл.

Мамбет Казиевич еле слышно откликнулся:

– А никуда...».

     Печально.

     Какой смысл вложит в этот эпизод читатель?

     Пессимизм? Фиксацию тупика?

   Никуда – потому что они одиночки-чудаки в мире торжествующего эгоизма? Будут ли у них последователи?

    Но вопрос о последователях – это уже другой вопрос. Ведь и у Распутина в «Пожаре» Иван Петрович в одиночку уходит в финале повести в просторы родной земли… Будущее покажет, что победит – любовь и иман – или эгоизм и корысть.

   Но если победит эгоизм и корысть – тогда такая дорога заведёт общество и людей в окончательный, безвыходный тупик.

    И всё же пока ещё есть надежда: живы носители совести и чести, хотя бы и старые чудаки… А ведь не подлежит сомнению, что совесть, честь и долг должны быть присущи каждому – от сельского трудяги-крестьянина до правителя... Но, получается, это – лишь в теории?

    Бельгер всегда, с самых юных лет, был сторонником активной жизненной позиции, отстаивания справедливости, деяния во благо людей, а не снобистского равнодушия или отчаяния, сторонником созидания, а не разрушения.

    Думай, читатель… Или не из описанной прежде Распутиным действительности общих катастроф и измен своей совести вышли все мы?

   Но автор не хочет выступать провидцем, но намечает возможный вариант, будя и активизируя читательские способности к размышлению, «наведению порядка в себе самом» и принятию собственного решения…

    С комком в горле читался бельгеровский роман. Хорошо, что он написан. Впереди – простор для читательских размышлений. Обо всём. О жизни, любви, совести, чести, о единении всех людей на основе всечеловеческого, гуманистического начала, о родине и своём месте на ней, о долге перед ней. О детях и внуках. О будущем и путях к нему. О многом, многом…

    Можно, конечно, занять позицию Есмахана из «Разлада»:

«Всё вздор, всё мишура. Суета сует. <…> Кругом взятки, поборы, лихоимство. Ложь и фарисейство!

<…> – Тогда что же делать, Есеке? <…>

– А ничего! – еще более распалялся историк, и седые бровки его ощетинились. – Ни-че-го! Всё бессмысленно, всё бесполезно. Такой заман[26]! Остались лишь шкурнические интересы. Бедняк хочет стать баем, бай – кудаем. Но бедняку ничего не светит. Его доля – банальное выживание. <…>  Напрасно всё. Обман. Туман. Мишура. Все прошло, минуло. Еще Абай сказал: грядущее скрыто туманом от нас».

     Но учитель Адилов не согласен с такой позицией.

«– Оу, Есеке, да вы черное небо обрушили на наши головы. Для чего-то, наверное, люди живут?»

     Наверно.

     Иначе действительно путь в будущее станет дорогой в никуда…

     Роман казахстанского писателя Герольда Бельгера «Разлад», написанный на русском языке, сохранил и творчески развил лучшие традиции гуманистической литературы прошлых эпох.

   «Все прогрессы реакционны, если рушится человек», – справедливо сказал поэт Андрей Вознесенский.

     Отвечая на вопрос, что же нового и что своего сказал читателю писатель Бельгер в романе «Разлад», отметим главное.

     Писатель осмыслил в своём романе новый этап развития нашего общества – постсоветский этап. Он сделал это на сюжетном материале постсоветской казахстанской действительности. Но роман «Разлад» – ни в коем случае не разоблачение казахстанской действительности начала 2000-х годов, так же, как повести Валентина Распутина «Прощание с Матёрой» и «Пожар» – не разоблачение российской действительности советских времён. Это произведения, созданные людьми с неравнодушными сердцами, болеющими за человека и стремящимися поставить преграду человеческой деградации, вершащейся в современном мире на фоне дальнейшего развития технического прогресса.

     Он обозначил этот этап – переходный – концептом «разлад».

     Он дал смелое реалистическое изображение процессов, происходящих в обществе, в том числе – в психологическом плане, изучая феномен постсоветского человека.

    Он создал типические образы выходцев из советской эпохи, попавших в новые обстоятельства – обстоятельства испытания на человечность в условиях жесточайшего политического и экономического кризиса.

     Он выступил историком, социологом и психологом, исследуя новые общественные феномены.

  Он выделил в качестве антигероя тип корыстолюбца и эгоиста, отринувшего традиционную гуманистическую мораль, и увидел опасность, исходящую от этого социального типа, ибо этот антигерой захватил главенствующие позиции в общественной жизни и оказывает формирующее воздействие посредством распространения аморальной жизненной позиции.

    Писатель создал образы представителей нового поколения, испытывающего влияние новой морали – антиморали, – новых «героев нашего времени» – антигероев.

    Он утвердил активную жизненную позицию человека в борьбе со злом, указав на активизацию и самого зла, укореняющегося в душах людей под видом стремления к личному благополучию любой ценой.

    Писатель обозначил собственный эстетический идеал, отражённый в образах крестьян-тружеников Карла Деграфа и Егора Тиморшина, а также учителя Мамбета Казиевича и множества аульчан, не принявших «новую мораль» – антимораль.

    Он по-своему поставил проблему родины и чужбины, указав на долг человека перед землёй, вскормившей его.

   Он актуализировал тему нравственного выбора человека в катастрофических общественных обстоятельствах.

    Обратившись к современным реалиям казахстанской и германской жизни, он написал роман-вопрос, роман-предупреждение, осмыслив обстоятельства нарушенного миропорядка и активизацию обозначенного антигероя как катастрофическую угрозу человечеству, независимо от страны и национальности.

     И это – достижения писателя, касающиеся только одного романа, написанного им, – «Разлад». А перед читателем – множество его произведений, включая другие крупнейшие романы: «Путь скитальца» и «Зов».

     «Всё, что мог» – так озаглавил он библиографический указатель своих произведений.

     Дело за нами, читателями…

P. S. В сносках мной даны переводы слов. К сожалению, это возможно лишь в конце статьи. Фото для коллажа - из открытых источников Интернета; коллаж мой. 

G. Zlenko

Permanent link to this publication: