Современная действительность, множеством факторов обусловившая изменение человеческого сознания, взглядов на мир и человека в нём, сформировала и нового читателя. В массовой читательской аудитории популярны и востребованы жанры триллера, криминального детектива, фэнтези, женского романа, мистического романа и пр. Жив интерес к антиутопии, к фантастике. И как-то всё больше отступают на дальний план философский роман, интеллектуальный роман в их традиционном классическом оформлении.

    Однако писатель, о котором мне хочется вспомнить, вряд ли может быть причислен к ряду традиционалистов-художников, хотя именно для его творчества характерны жанры философского и интеллектуального романа, о которых я сейчас сказала, жанры нравственно-философской повести и исторического романа. Поднимая традиционные для названных жанров проблемы, он искал способы обновления жанровых форм, и результатом этих творческих исканий стали его повести и романы, основанные на усложнённой композиции, сочетании разных временнЫх пластов, метафорических образах, – на приёмах, формирующих глубокий подтекст, побуждающий читателя к размышлениям о жизни и человеке, о связи времён, о настоящем и будущем.

    Я говорю о Юрии Трифонове. Один из моих любимейших писателей, автор, как представляется, очень близкий Чехову, но с совершенно иной палитрой художественных средств, Юрий Валентинович Трифонов (28 августа 1925 — 28 марта 1981) был крупнейшей фигурой литературного процесса 1960-х – 1970-х гг. в СССР. Литературная критика тех лет называла его создателем «городской прозы». Формальные поводы для этого были: он писал о жителях города, зачастую – столицы; не привлекал читательского внимания к насущным и вечным проблемам, освещаемым так называемыми «деревенщиками» (авторами «деревенской» прозы) в литературе. Но поводы эти поистине только формальны. Потому что всегдашним объектом писательского внимания Трифонова был человек – просто человек, независимо от его статуса, присваиваемого, в частности, местом проживания. Писателя интересовали процессы, происходящие в человеческой душе в разные временные эпохи – в связи со сменой эпох и в связи с изменением взглядов самого человека на жизнь, на себя, на границы дозволенного совестью, на возможности и способности познания и преобразования действительности. Его перу принадлежат рассказы, повести и романы о человеке и его самоопределении в жизни, в поколении, во времени.

     Судьба отвела Юрию Трифонову недолгую жизнь: всего 55 с небольшим лет. Его писательское формирование как творческой индивидуальности пришлось на 60-е – 70-е годы ХХ века. И, несмотря на отведённые ему три десятилетия жизни в литературе, он оставил после себя глубокое по содержанию и оригинальное по форме творческое наследие.

      Ещё в период «оттепели» повесть Трифонова «Студенты» и его роман «Утоление жажды» в ряду произведений других писателей поставили проблемы морально-психологического плана, и уже тогда проявилась тяга писателя к метафоричности изображения (образы пустыни и жажды в романе «Утоление жажды» с полным основанием могут быть рассмотрены как социально-исторические символы). Во многом эта тяга к метафоричности затем определила его стиль: все его тексты, при наличии в них событийных планов и событийных сюжетов, наполнены, как я уже говорила, философским подтекстом, уровни прочитывания которого разнообразны и глубоки.

     Прозу Трифонова бывает мучительно читать. Не потому, что она трудна для восприятия, и уж совсем не потому, что неинтересна – нет и ещё раз нет. А потому, что больно за человека, за обнаруживающуюся неразрешимость обстоятельств, в которые он загнан внешней обстановкой и своими внутренними качествами и свойствами натуры. Что это – человеческая природа – мучить друг друга в рамках семьи, терроризировать несходством характеров и взаимных требований друг к другу, как это принято в семье Сергея Троицкого, московского историка, мать которого и жена Ольга  взаимно изводят друг друга (и тем Сергея), хотя оба любят Сергея? После смерти Сергея от сердечного приступа Ольга Васильевна вновь перебирает в памяти страницы их бытия, и в сознании застревает боль необратимости: а ведь где-то есть другая жизнь… Многозначность этого образа, сформированная контекстом, очевидна. Другая жизнь – жизнь после жизни, куда ушёл Сергей… Другая жизнь – жизнь его как профессионала, историка, чьи интересы и искания были не близки Ольге Васильевне… Другая жизнь – жизнь и взгляды свекрови… Другая жизнь – представления самой Ольги Васильевны о счастье… Другая жизнь – иной вариант их семейной земной жизни, в которой все члены семьи могли бы найти общий язык, делая счастливыми себя и близких… И это только смыслы (далеко не все) одной речевой детали у Трифонова, обусловливающей многослойность восприятия и выявляющей философский подтекст! А его тексты насквозь пронизаны такими нитями. В той же «Другой жизни» – несчётное количество тем для читательских размышлений, тем, выплывающих из изображения автором сфер профессиональной жизни персонажа или его нравственно-философских исканий. Это та самая проза, в которой мыслям тесно от их обилия, от их глубины и сложности.

    Литературная критика советских времён пасовала перед феноменом прозы Юрия Трифонова. Здесь ведь не изображалась «борьба советского человека за…» (мало ли за что, требуемое от советского писателя). Здесь не фигурировали персонажи положительные или отрицательные с официозной точки зрения. Здесь жили обычной, повседневной жизнью обычные люди… И к прозе Трифонова прочно приклеился ярлык «прозы о быте». Писатель сопротивлялся такому восприятию: «Никакой бытовой литературы не существует... Я пишу о смерти, пишу о распаде семьи, пишу о любви, о борьбе человека со смертельным горем... а мне говорят, что всё это – о быте!.. Бесконечно раздутое понятие «быт» – удобный мешок, куда можно бросать всё, что не нужно...».

     Трифонов был соседом Владимира Тендрякова и Александра Твардовского по Красной Пахре, знал немецкого писателя Ральфа Шрёдера, участвовал в их совместных беседах об историческом прошлом и настоящем СССР, о русской и мировой литературе, о  направлении её развития в ХХ веке. Как и Твардовского, его мучили проблемы реабилитации репрессированных родителей. Он сам испытал проблемы с доверием властей к нему, будучи выпускником Литературного института имени Горького, поскольку когда-то при поступлении не указал в анкете факт ареста отца. Как и Тендрякова, его интересовали страницы исторического прошлого народа – и революция, и гражданская война, и репрессии с их причинами и следствиями – и, как он ясно понимал, определившаяся этим тяжёлым и неоднозначным прошлым советская современность. Не будучи диссидентом, он тем не менее стремился к глубине постижения жизни и человека – и отнюдь не с классовых позиций в литературных произведениях, а, скорее, с нравственных, не в русле жёстких требований соцреализма, а с максимально возможным приближением к правде реальной окружающей жизни. И его герои погружены в пучину этой обыкновенной окружающей жизни – обстоятельств, связей, потребностей, взглядов, взаимодействий… Им обнаруживаются тысячи нитей, обусловливающих  каждодневный человеческий выбор, с которым люди входят в каждый новый момент своего существования, опутываясь следующими нитями, также требующими самоопределения в ситуации… Этот процесс неминуем и неостановим – только лишь со смертью человека, с переходом его в другую жизнь постжизненного бытия, если оно есть…

     Юрий Трифонов – не моралист и не сатирик. Человек и жизнь предстают в трифоновских текстах сложными и постоянно эволюционирующими явлениями. В процессе чтения они неизбежно соотносятся читателем с ним самим, соотносятся сочувственно, пока сигналом намечающегося расхождения читателя с героем не прозвучит какой-то поступок персонажа или его внутренняя реплика, обнаруживающие черту между ним и читательским «внутренним нравственным кодексом». Но в любом случае читателя и потом не оставляет сожаление о человеке, обусловливая внутреннюю тяжесть размышлений и проекций текстовых событий на свою жизнь, на себя, на собственное «я». Это нелёгкое чтение, но в любом случае – развивающее душу и внутреннее нравственное чувство.

     Однако при всём при этом – это чтение, формирующее взгляд не только на современность, но и на историю, потому что в любом трифоновском тексте она присутствует. Либо напрямую: или прошлым его персонажей, или их профессией, или их интересами, или их раздумьями. Либо косвенно: посредством метафорического контекста, выводящего на первый план причинно-следственные связи и отношения.

     Во второй половине 60-х годов Трифоновым на документальной основе была создана повесть «Отблеск костра». Это книга о его отце, Валентине Андреевиче Трифонове, который был революционером, председателем Военной коллегии Верховного суда СССР и был репрессирован и расстрелян в 1938 году (к слову сказать, его дело вёл тогда молодой лейтенант госбезопасности, впоследствии возглавивший эту службу, Виктор Абакумов). Валентин Трифонов был реабилитирован в 1955 году. Несмотря на то, что центральным мотивом повести «Отблеск костра» стал мотив реабилитации отца, в этой повести Юрий Трифонов впервые затронул тему, затем ставшую одной из главных в его творчестве: тему осмысления революции и её последствий для страны и народа. Осмысление это тоже стало не традиционным для литературы господствовавшего тогда в СССР «метода социалистического реализма». Так, в романе о народовольцах «Нетерпение», главными персонажами которого являются Андрей Желябов и Софья Перовская, вглядываясь в своих персонажей, писатель стремится понять мотивы, которые двигали ими, побуждая к террористической деятельности против имперских чиновников, и осмыслить  следствия, которые имело их «нетерпение» поскорее покончить с социальной несправедливостью… Трифонов показывает, как революционеры превращаются в террористов, и осуждает это превращение.  Народовольцы изображены писателем как идейные, бескорыстные люди, но их деятельность оценивается не с классовой, а с нравственной точки зрения, что было необычно для соцреалистической литературы. По словам Трифонова, он «хотел показать, что с помощью террора нельзя достичь истинных общественных целей». Автор давал возможность читателю поразмыслить и над подвигом личной самоотречённости героев, и над процессами ожесточения души, уверовавшей, что «цель оправдывает средства», и над последствиями влияния революционной классовой идеологии на умы и сердца их современников и потомков… В романе «Старик» его центральный персонаж, участник Гражданской войны, вспоминая молодость, сам размышляет о ней и о современности, переоценивая свою жизнь и подводя ей неутешительные итоги.

     Так определились и объект авторских наблюдений – история и современность в их связи, сознание человека, – и стиль писателя, тысячами незримых нитей связывающего в ткани текста историю с современностью и сочетающего в повествовании различные временнЫе пласты. Своеобразными итогами этих авторских наблюдений над человеком, историей и современностью в их неразрывной связи стали романы «Время и место» и «Исчезновение».

   Но до упомянутых поздних романов к читателю пришёл цикл так называемых «Московских повестей» Трифонова. Об одной из них я уже упоминала: «Другая жизнь». Входят в цикл также повести «Долгое прощание» и «Предварительные итоги», но я хочу обратить внимание на две другие: «Обмен» и «Дом на набережной». Их «подтекстовая» тема – тема формирования человеческой души под воздействием эпохи, тема формирования последующей эпохи нравственным выбором людских масс современников.

   В указанном ракурсе это – центральные темы одной из самых «страшных» повестей Юрия Трифонова – «Дом на набережной». Страшных – не в силу кровавости сюжетных событий (таковых там нет), Трифонов никогда не шёл тропой создания триллеров, – а в силу совершенно реалистичного изображения тех разрушительных процессов, которые происходят в душе и в сознании обыкновенного человека, когда приоритетной целью существования его становятся личное благополучие и карьеризм.

    Начало исследованию этих процессов положено автором в повести «Обмен». Герой её, Виктор Дмитриев, – на первый взгляд, весьма симпатичный москвич, – живёт обычной жизнью современного горожанина, погружённого, как всегда у Трифонова, в бытовые и служебные ритмы и проблемы углубляющихся «рыночных отношений», всё глубже внедряющихся в жизнь советских людей. Как-то так получается, что, пообещав приятелю помочь с поисками более благоприятного места службы, он потом оставляет это место себе; занявшись проблемой квартирного обмена, чтобы облегчить участь больной матери, он в результате выгадывает обмен, более устраивающий его и его жену, а не его больную мать… И в конечном счёте слышит фразу матери: «Обмен, Витя, уже совершился»… Что на что обменяно Виктором Георгиевичем Дмитриевым, Виктором-«победителем», причём дважды победителем, судя по имени-отчеству, – судить читателю. И дело совсем не в том, что, долгое время быв громоотводом между кланами матери и жены, он принял в конце концов сторону жены, хотя важно и то, между какими кланами делался выбор: кланом интеллигентной «породы» Дмитриевых, где перетяжчику мебели в доме говорили «Вы», и кланом грубо-приземлённой натуры Лукьяновых (вспомним авторскую текстовую характеристику Лены: «такая миловидная женщина-бульдог с короткой стрижкой соломенного цвета и всегда приятно загорелым, слегка смуглым лицом. Она не отпускала до тех пор, пока желания – прямо у нее в зубах – не превращались в плоть. Великое свойство! Прекрасное, изумительное, решающее для жизни (Да, особенно в сочетании с душевной глухотой. – G. Z.). Свойство настоящих мужчин»)… Дело в необратимости совершившегося душевного предательства – предательства человечного и светлого начала в жизни и в представлениях о возможном и недопустимом для человека, предательства самого себя… Предательства постепенного, сначала не заметного для самого себя, а впоследствии и оправданного самим собою. А самое страшное, – понимаешь, читая Трифонова, – что этот «обмен» сплошь и рядом становится сутью людей, не замечаясь ими… 

    Вот о таком страшном – и повесть «Дом на набережной», но отнюдь не повторяющая, а разыгрывающая ту же тему на новом сюжетном материале и на новом уровне осмысления, в который включается и осмысление формирующих и обусловливающих связей между эпохой и человеком. 

     Действие в «Доме на набережной» протянуто из 1930-х в 1970-е. Две эпохи – и связующая их, связанная ими личность. Вернее, фигура, потому что личностью назвать Вадима Глебова не хочется. Да и нет оснований. По мнению Лёвки Шулепникова, школьного приятеля Вадима, видимо, тоже так. Недаром он «не узнаёт» бывшего приятеля спустя годы, хотя он, Лёвка, ныне на дне жизни: спившийся магазинный грузчик… Перед читателем проходит история Вадима Глебова, уязвлённого Левкиным «неузнаванием», – в воспоминаниях Вадима… Здесь будет всё: Вадькино детство в 30-е годы, с отцовским «трамвайным правилом» «не высовываться» (помните «Ювенильное море» А. Платонова: «Соваться пришёл?..»); затем студенчество и аспирантура, профессор Ганчук – научный руководитель, от которого надо будет потом отрекаться, хотя прежде Вадим даже его дочь Соню убедил в своей любви к ней, чтобы расположить к себе Ганчука; череда поступков Вадима в попытках приспособиться ко времени и к значительным фигурам, чтобы «выйти в люди» – то есть попасть в «дом на набережной» (правительственный, для элиты) из своей коммуналки, располагавшейся в Дерюгинском переулке… Повествование строится на сложной, многоуровневой метафоре. И высвечивает все этапы и уровни Глебовского «подъёма», – а по сути, нравственного «спуска»… В семидесятых – Вадим Александрович Глебов устроен в жизни как нельзя лучше: литературовед, учёный, член  правления секции эссеистики на парижском конгрессе МАЛЭ (Международной ассоциации литературоведов и эссеистов)… А вот Шулепников его «не узнаёт»… Сам он тоже не хочет вспоминать молодость и всё прошлое.

   Тип человека-конформиста – не только объект писательского исследования у Трифонова. Неизбежно возникает (запроектирована?) читательская мысль об определяющем человеческую сущность качестве в нынешнюю эпоху. И о следствиях этого оправдывающего себя нравственного конформизма… Грустные размышления, заставляющие вглядываться пристальнее в жизнь, в окружающих, в себя, размышляя о нашем общем будущем.

      Трифоновская проза глубока и многослойна в смысловом отношении. И особенно это характерно для его поздних романов, которые и в композиционном отношении являются новым словом для писателя, знаменуя направление его творческих поисков. Композиционная основа всех текстов Трифонова приспособлена для передачи философского содержания, которым насыщается социально-историческое исследование, проводимое автором. Но «Время и место» и «Исчезновение», которые стали принадлежностью «возвращённой прозы», несут на себе уже явственный след формирующейся поэтики постреализма.

     В романе «Время и место» в сложной композиционной форме реализуется главное убеждение самого писателя, адресованное, как представляется, не только художнику слова, но – любому человеку, независимо от его профессии и статуса: «Нужно дочерпывать последнее, доходить до дна». Эта позиция передана автором его герою – писателю Антипову, который не может не дочерпывать до конца – в себе самом, в отношениях с близкими, в работе. Он не может жить в «недознании», чувствует тогда свою ущербность, душевную недостаточность от недовыясненности. Но в этом и его мука, потому что тот образ мира, который возникает в романе (из фрагментов разных жизней, обрывков судеб, мозаики лет и мест) даёт буквально зрительное впечатление принципиальной невозможности дочерпать до конца.

     И тем не менее, уже то, что сумел «вычерпать» и представить своими повестями и романами Юрий Трифонов, активизируя и читательское мышление, бесконечно углубляет наши представления о жизни и о человеке, о каждом из нас самих, о связи о взаимозависимости человека и времени – социального, исторического, представленного писателем в различных срезах и связях… Человек – вечный объект литературы. И Юрий Трифонов, создавая свои повести и романы, выполнял предназначение писателя и содействовал читательскому постижению этого феномена – нас самих, человека в его взаимосвязях с жизнью…

     Книги Юрия Трифонова не могут утратить своё (неоценимое!) значение – и в силу их смыслового содержания, и в силу поднятых автором нравственно-философских тем и проблем, побуждающих его и наших современников к размышлениям. Актуальность этих книг, как представляется, всё более возрастает ныне – с формированием читателя, стремящегося к познанию человека и мира, в котором он живёт…

Постоянный адрес данной публикации: