«Проходит сеятель по ровным бороздам.

Отец его и дед по тем же шли путям.

Сверкает золотом в его руке зерно,

Но в землю черную оно упасть должно.

И там, где червь слепой прокладывает ход,

Оно в заветный срок умрет и прорастет.

Так и душа моя идет путем зерна:

Сойдя во мрак, умрет — и оживет она.

И ты, моя страна, и ты, ее народ,

Умрешь и оживешь, пройдя сквозь этот год, —

Затем, что мудрость нам единая дана:

Всему живущему идти путем зерна» 

Владислав Ходасевич

23 декабря 1917

      В предисловии к современному изданию стихотворений Владислава Ходасевича писатель Александр Корин сказал:

     «…Сам Владислав Ходасевич боялся, что его русский язык сделается мертвым, как латынь, «и я всегда буду для немногих, и то, если меня откопают».

     Ходасевича откопали.

     Снова пустили в оборот. То есть начали читать.

     Оказалось, совсем не латынь.

     Оказалось, что поэт-то живой.

     Стало ясно, что откопали нового старого великого русского поэта».

     Не будь Ходасевич эмигрантом, это сделали бы и признали бы давно…

  Биография Владислава Фелициановича Ходасевича доступна в изложении интернетских источников, и поэтому я, вспоминая его, коснусь лишь фактов, связанных с его творчеством.

     Он родился 28 (по старому стилю 16-го) мая 1886 года, в Москве, так что ныне минуло 140 лет со дня его рождения, и, как эта дата достойна, чтобы её отметили как день рождения действительно неординарного, талантливого русского поэта, так и его творчество достойно описания и изучения, а его книги (как романы и мемуары, так и стихи) – читательского внимания и размышлений над ними…

    После окончания гимназии Владислав Ходасевич поступил на юридический факультет Московского университета, потом перевёлся на историко-филологический, хотя курса не окончил. Но с начала ХХ века он, как сообщает Википедия, «находился в гуще литературной московской жизни: посещал Валерия Брюсова и телешовские «среды», Литературно-художественный кружок, <…> печатался в журналах и газетах, в том числе «Весах» и «Золотом руне»».

     Первая книга стихов Ходасевича, «Молодость», вышла в 1908 году, вторая, «Счастливый домик», — в 1914-м. К 1914-му году он был уже «профессиональным литератором, зарабатывающим на жизнь переводами, рецензиями и фельетонами». В дальнейшем он работал в «Русских ведомостях», «Утре России», в 1917 году — в «Новой жизни», а после революций 1916 – 1917 гг. вёл занятия в литературной студии московского Пролеткульта, служил в репертуарной секции театрального отдела Народного комиссариата просвещения,  заведовал московским отделением основанного Максимом Горьким издательства «Всемирная литература». Обо всём этом он сам впоследствии написал в цикле очерков под общим названием «Дом искусств» («Диск»). В 1920 году вышла третья книга стихов Ходасевича, «Путём зерна», одноимённое стихотворение из которой процитировано мною в качестве эпиграфа.

     В июне 1922 года он выехал за границу, ещё не предполагая, что уже не вернётся. В 1922-м же году в Петрограде и в Берлине вышла четвёртая книга его стихов – «Тяжёлая лира».

    «С 1925 года он окончательно поселился в Париже, где сотрудничал сначала как литературный критик в газете „Дни“, затем как критик в газете „Последние новости“, и наконец, с 1927 г. — в газете „Возрождение“, где без перерыва, до самой своей смерти, 14 июня 1939 года, был редактором литературного отдела и видным литературным критиком зарубежья, – писал литературовед, литературный критик и историк культуры Андрей Леонидович Зорин во вступительной статье к московскому изданию (1988 г.) романа Ходасевича «Державин». – За 17 лет эмиграции Ходасевич был сотрудником очень многих эмигрантских периодических изданий: „Современных записок“, „Воли России“ и т. д. Постепенно он всё меньше писал стихов и всё более становился критиком. Им написано не менее 300 критических статей и рецензий, кроме того, он время от времени публиковал свои воспоминания, из которых позже составилась книга „Некрополь“ (Брюссель, изд. „Петрополис“, 1939). Им была издана в Париже книга стихов (пятая и последняя), которая объединила три сборника „Путем зерна“, „Тяжелую лиру“ и „Европейскую ночь“, написанную уже в эмиграции („Собрание стихов“. Изд. „Возрождение“, Париж, 1927)».

     За границей Ходасевич продолжал публиковать, в частности, статьи и о советской литературе тех лет, но в Советской России они воспринимались отрицательно.

     Владислав Ходасевич обладал качеством, которое определило его как личность, одновременно доставляя ему множество неприятностей, – честностью. Так он писал, о чём бы или о ком бы ни высказывался: о жизни в СССР, о достоинствах и недостатках литературных произведений, о человеческих качествах современников, которых он знал. Читая его статьи и воспоминания сейчас, надо признать, что эта честность соединилась у него с объективностью взгляда и оценки. Впрочем, читателям, знакомым со сборником его стихов «Путём зерна», это не покажется удивительным. Он обладал проницательностью и умом философско-аналитического склада, что нельзя не разглядеть уже в стихах упомянутого сборника. И поэтому интереса и внимания заслуживают его воспоминания («Некрополь», 1928 – 1939 гг.) – о Валерии Брюсове, Андрее Белом,  Максиме Горьком, Сергее Есенине, Николае Гумилёве, Фёдоре Сологубе и других современниках, которых он знал в качестве своих друзей или литературных коллег. Характерно мнение и желание Горького, познакомившегося с очерком Ходасевича о Брюсове:

    «Перед тем, как послать в редакцию «Современных Записок» свои воспоминания о Валерии Брюсове, я прочел их Горькому. Когда я кончил читать, он сказал, помолчав немного:

– Жестоко вы написали, но – превосходно. Когда я помру, напишите, пожалуйста, обо мне.

– Хорошо, Алексей Максимович.

– Не забудете?

– Не забуду».

     Ходасевич не забыл. Написал. И этих воспоминаний нельзя не прочесть, если хочешь составить глубокое представление о личности Горького и понять, чем руководствовался он, возвращаясь в СССР, а также в своих публикациях по возвращении.

     Читая воспоминания Ходасевича, испытываешь глубокое уважение к личности мемуариста. Его очерки – всегда основательны по содержанию и серьёзны по тону. Он не позволяет себе «перемывания косточек» или анекдотов. Он пишет о человеке, стараясь увидеть и осмыслить личность, он рассказывает об эпохе как бы перед лицом вечности, осознавая драматизм человеческих судеб и краткость отпущенных человеку жизненных сроков.

    «Чувство ответственности перед словом исключало для него возможность не только кривить душой, но и браться за чуждую себе работу. Все, что писал Ходасевич как мемуарист, критик или исследователь, было по существу построением единого здания литературы, в котором поэзия должна была занимать место высшего, но неотделимого от всех других, этажа, – отмечает Андрей Зорин. – Значение критической и историко-литературной работы особенно повышалось для Ходасевича тем, что сам он неизменно был приверженцем творчества, основанного на знании и мастерстве». 

     Ходасевич – современник литературных школ начала ХХ века. Символизм привлекал его, как и многих его молодых единомышленников. Ходасевич прошёл «ученичество» у Валерия Брюсова и Александра Блока, он слушал и читал Гумилёва и Мандельштама, Георгия Иванова и Вячеслава Иванова, он «вживую» сравнивал программы символизма и акмеизма и их поэтическую реализацию в творчестве современников, он жил и писал в дни футуристических, модернистских «интервенций» в традиционное искусство. Образная система поэзии Ходасевича отражает эти веяния литературной эпохи. Стоит вспомнить названия его поэтических сборников: "Путём зерна", "Тяжёлая лира", "Европейская ночь", - как обозначит себя пристрастие поэта к образам-символам. И вместе с тем явственно проступает в стихах Ходасевича его собственный стиль, плод восприятия атмосферы времени и критико-аналитической работы эстетического сознания художника слова. Это подтверждают и его воспоминания о Валерии Брюсове и брюсовской теории творчества, утверждающей значимость «мигов» жизни лишь как основы для лирической насыщенности и основы образности стиха. Ходасевич ощущал жизнь иначе – не в форме «мигов», а в форме потока времени, потока дней и лет. Она, эта жизнь, была значима сама по себе, и вызывала чувства. Она требовала осмысления. И об этом тоже свидетельствуют символические образы в названиях упомянутых сборников, ибо они отражают личностную оценку поэтом его времени, его эпохи, и восприятие роли и доли поэта в это время социальных потрясений. "Тяжелеет" лира, становится опасным дело поэта, а мир перед второй мировой войной погружается во мрак, вызывая в сознании поэта образ "европейской ночи"... По собственным стихам Ходасевича очевидно, что для него неразрывно сосуществовали форма и содержание, форма как средство отражения мысли и чувства. Одни лишь формальные поиски не были для него интересны, не являлись самодостаточными.

     Поэзия Владислава Ходасевича поражаёт глубиной восприятия жизни и земной человеческой участи. В его поэзии соединились думы о Вечности, о судьбе человека, о собственной судьбе, о пути страны, об испытаниях, приносимых любой эпохой. Казалось бы, вот незначащий факт или глубоко личное событие – но они  обязательно перетекут в его стихах в общезначимое явление, в осмысление каких-то сторон или даже основ Бытия. Вот написанное в октябре 1916-го года стихотворение «Слёзы Рахили», где именно так, на уровне библейских образов, осмысляется судьба человеческая в тесной связи с судьбой страны и шире – с судьбами человечества, ибо речь идёт об эпохе первой мировой войны: 

«Мир земле вечерней и грешной!

Блещут лужи, перила, стекла.

Под дождем я иду неспешно,

Мокры плечи, и шляпа промокла.

Нынче все мы стали бездомны,

Словно вечно бродяги мы были,

И поет нам дождь неуемный

Про древние слезы Рахили.

Пусть потомки с гордой любовью

Про дедов легенды сложат —

В нашем сердце грехом и кровью

Каждый день отмечен и прожит.

Горе нам, что по воле Божьей

В страшный час сей мир посетили!

На щеках у старухи прохожей —

Горючие слезы Рахили.

Не приму ни чести, ни славы,

Если вот, на прошлой неделе,

Ей прислали клочок кровавый

Заскорузлой солдатской шинели.

Ах, под нашей тяжелой ношей

Сколько б песен мы не сложили —

Лишь один есть припев хороший:

Неутешные слезы Рахили!» 

     Прибегая к приёму параллелизма, в стихотворении «Ручей» поэт размышляет о быстротекучести и хаотичности всего земного бытия: 

«Взгляни, как солнце обольщает

Пересыхающий ручей

Полдневной прелестью своей, —

А он рокочет и вздыхает

И на бегу оскудевает

Средь обнажившихся камней.

Под вечер путник молодой

Приходит, песню напевая;

Свой посох на песок слагая,

Он воду черпает рукой

И пьет — в струе, уже ночной,

Своей судьбы не узнавая»

(30 января 1916). 

     Жизнь и смерть – постоянные темы его лирики. Жизнь, смерть, чаяния души, столкновение этих ипостасей человеческого бытия находят отражение в поэзии. 

«Под ногами скользь и хруст.

Ветер дунул, снег пошел.

Боже мой, какая грусть!

Господи, какая боль!

Тяжек Твой подлунный мир,

Да и Ты немилосерд.

И к чему такая ширь,

Если есть на свете смерть?

И никто не объяснит,

Отчего на склоне лет

Хочется еще бродить,

Верить, коченеть и петь»

(Из сборника «Тяжёлая лира», «Вечер», 23 марта 1922). 

     Временами прорывается всплеск эмоций, вызванный эпохальными событиями, настигшими родную страну, истерзанную революционной ломкой, каждого человека, кому выпало жить в такую эпоху: 

«Как выскажу моим косноязычьем

    Всю боль, весь яд?

Язык мой стал звериным или птичьим,

    Уста молчат.

И ничего не нужно мне на свете,

    И стыдно мне,

Что суждены мне вечно пытки эти

    В его огне;

Что даже смертью, гордой, своевольной,

    Не вырвусь я;

Что и она — такой же, хоть окольный,

    Путь бытия» 

(31 марта 1921, Петербург). 

     Прорывается вопль души, безысходность, приходит осознание современности как катастрофы, в которой гибнет человек и страдает человеческая душа… 

«Мне каждый звук терзает слух,

И каждый луч глазам несносен.

Прорезываться начал дух,

Как зуб из-под припухших десен.

Прорежется — и сбросит прочь

Изношенную оболочку.

Тысячеокий — канет в ночь,

Не в эту серенькую ночку.

А я останусь тут лежать —

Банкир, заколотый апашем,—

Руками рану зажимать,

Кричать и биться в мире вашем»

(«Из дневника», 18 июня 1921). 

     Неприятие бесчеловечной реальности эпохи, протест души высвечивается в сочувствии тому, кто решил свести счёты с жизнью… 

«Было на улице полутемно.

Стукнуло где-то под крышей окно.

Свет промелькнул, занавеска взвилась,

Быстрая тень со стены сорвалась —

Счастлив, кто падает вниз головой:

Мир для него хоть на миг — а иной»

(23 декабря 1922, Saarow). 

    Даже самые не поэтичные по классическим канонам темы: болезни, нищета, человеческие слабости – органично вливаются в строй философской лирики поэта, наполняясь глубоким содержанием. 

«Смотрю в окно — и презираю.

Смотрю в себя — презрен я сам.

На землю громы призываю,

Не доверяя небесам.

Дневным сиянием объятый,

Один беззвездный вижу мрак…

Так вьется на гряде червяк,

Рассечен тяжкою лопатой»

(21–25 мая 1921). 

     Тема души – Психеи – в вариациях проходит через все его сборники. Душа – хранилище сил и святынь, высшего знания о жизни и человеке, опора и условие терпеливости и выносливости; причастная к высшим сферам обитания духа, к Богу, к искусству и Истине, она заставляет не только выстоять в тяжких испытаниях эпохального бытия, но и постоянно напоминает об истинном предназначении и сущности человека: 

«Нет, ты не прав, я не собой пленен.

Что доброго в наемнике усталом?

Своим чудесным, божеским началом,

Смотря в себя, я сладко потрясен.

Когда в стихах, в отображенье малом

Мне подлинный мой образ обнажен, —

Все кажется, что я стою, склонен,

В вечерний час над водяным зерцалом.

И, чтоб мою к себе приблизить высь,

Гляжу я в глубь, где звезды занялись.

Упав туда, спокойно угасает

Нечистый взор моих земных очей,

Но пламенно оттуда проступает

Венок из звезд над головой моей»

(17 января 1919). 

     Не случайна в цитированном выше стихотворении («Мне каждый звук терзает слух…») строка, так, на первый взгляд, странно определяющая лирического героя: «Банкир, заколотый апашем». «Банкир» – это про душу, она – единственное подлинное богатство, причём дарованное человеку свыше. Душа – явление высшего порядка, она – не из этого мира, а из иного, светлого и вечного. Образ бандита («апаш») довершал впечатление неестественности, преступности отношения эпохи войн и революций к человеку и содержал косвенную характеристику такой эпохи…

     Из этого следовало и ещё одно поражающее силой и верностью наблюдение: человек, покинутый душой, обречён лишь «руками рану зажимать, / кричать и биться в мире вашем»…

     Об этой же сути души человека – следующие строки: 

Душа! Любовь моя Ты дышишь

Такою чистой высотой,

Ты крылья тонкие колышешь

В такой лазури, что порой,

Вдруг, не стерпя счастливой муки,

Лелея наш святой союз,

Я сам себе целую руки,

Сам на себя не нагляжусь.

И как мне не любить себя,

Сосуд непрочный, некрасивый,

Но драгоценный и счастливый

Тем, что вмещает он — тебя?

(«К Психее», 13 мая — 18 июня 1920). 

     Сберечь в себе человека, не забывшего о человечности и Боге (в любом смысле: Бог – истина или Бог – Высшее существо, согласно религиям), сохранить в любых обстоятельствах душу живую становится, таким образом, главной задачей и обязанностью любого человека на Земле…

     Созерцание чуждых этому святому делу событий, происходящих на родине и в мире, рождает сердечные муки, возмущение, гнев. И что же слышится в ответ от души-Психеи? Отказ и от участия в приобретении земных благ, и от роли «апаша» или палача. 

«Довольно! Красоты не надо.

Не стоит песен подлый мир.

Померкни, Тассова лампада,

Забудься, друг веков, Омир!

И Революции не надо!

Ее рассеянная рать

Одной венчается наградой,

Одной свободой — торговать.

Вотще на площади пророчит

Гармонии голодный сын:

Благих вестей его не хочет

Благополучный гражданин.

Самодовольный и счастливый,

Под грудой выцветших знамен,

Коросту хамства и наживы

Себе начесывает он:

«Прочь, не мешай мне, я торгую.

Но не буржуй, но не кулак,

Я прячу выручку дневную

Свободы в огненный колпак».

«Душа! Тебе до боли тесно

Здесь, в опозоренной груди.

Ищи отрады поднебесной,

А вниз, на землю, не гляди».

Так искушает сердце злое

Психеи чистые мечты.

Психея же в ответ: «Земное,

Что о небесном знаешь ты?»»

(«Искушение», 4 июня — 9 июля 1921) 

     И ясно осознаваемы героем лирики Ходасевича те основы, на которых должен стоять мир, основы, поддерживающие в этом мире человека: 

«Слепящий свет сегодня в кухне нашей.

В переднике, осыпана мукой,

Всех Сандрильон и всех Миньон ты краше

    Бесхитростной красой.

Вокруг тебя, заботливы и зримы,

С вязанкой дров, с кувшином молока,

Роняя перья крыл, хлопочут херувимы…

    Сквозь облака

Прорвался свет, и по кастрюлям медным

Пучками стрел бьют желтые лучи.

При свете дня подобен розам бледным

    Огонь в печи.

И, эти струи будущего хлеба

Сливая в звонкий глиняный сосуд,

Клянется ангел нам, что истинны, как небо,

    Земля, любовь и труд»

(«Хлебы», 26 февраля — 11 апреля 1918). 

     Смысл деятельности поэта и его судьба предстают в необычном осмыслении в стихотворении «Акробат»: 

«От крыши до крыши протянут канат.

Легко и спокойно идет акробат.

В руках его — палка, он весь — как весы,

А зрители снизу задрали носы.

Толкаются, шепчут: «Сейчас упадет!» —

И каждый чего-то взволнованно ждет.

Направо — старушка глядит из окна,

Налево — гуляка с бокалом вина.

Но небо прозрачно, и прочен канат.

Легко и спокойно идет акробат.

А если, сорвавшись, фигляр упадет

И, охнув, закрестится лживый народ, —

Поэт, проходи с безучастным лицом:

Ты сам не таким ли живешь ремеслом?»

(1913,1921) 

     Поэт – это летописец, должник Музы, Истории, будущих поколений. И поэтому сила духа ведёт его через все смертельные опасности, через страхи, через испытания и трагедии, в них крепнет его мужество, обретается мудрость. 

«Бывало, думал: ради мига

И год, и два, и жизнь отдам…

Цены не знает прощелыга

Своим приблудным пятакам.

Теперь иные дни настали.

Лежат морщины возле губ,

Мои минуты вздорожали,

Я стал умен, суров и скуп.

Я много вижу, много знаю,

Моя седеет голова,

И звездный ход я примечаю,

И слышу, как растет трава.

И каждый ваш неслышный шепот,

И каждый вам незримый свет

Обогащают смутный опыт

Психеи, падающей в бред.

Теперь себя я не обижу:

Старею, горблюсь, — но коплю

Все, что так нежно ненавижу

И так язвительно люблю»

(«Стансы», 17–18 августа 1922 Misdroy) 

     Стихи Владислава Ходасевича – отражение душевных движений, тяжких сомнений и мук, и вместе с тем – мужества и мощи Духа.  При чтении его стихов и размышлениях о личности самого поэта вспоминаются строки Фёдора Тютчева:

«Блажен, кто посетил сей мир

В его минуты роковые!

Его призвали всеблагие

Как собеседника на пир.

Он их высоких зрелищ зритель,

Он в их совет допущен был —

И заживо, как небожитель,

Из чаши их бессмертье пил!». 

     Но всё-таки, наверно, не стоит накрепко «привязывать» поэзию Ходасевича всего лишь к его эпохе. Сейчас становится всё более очевидным, что его стихи имеют вневременнУю сущность: они обо всех подобных эпохах и о внутреннем сопротивлении человеческой души бесчеловечности таких эпох, они о внутренней силе человека и о его прозрениях…

     «Понятно, что потрясения революции, принявшие в сознании Ходасевича своего рода эсхатологическую окраску, должны были побудить его к еще более активному поиску корней в золотом веке русской литературы, – замечает А. Л. Зорин. – Выступая в 1921 году вместе с Блоком, читавшим свою знаменитую «пушкинскую речь», на посвященных Пушкину вечерах в Петрограде, Ходасевич призвал людей уходящей культуры «аукаться <…>, перекликаться» именем Пушкина «в надвигающемся мраке». Все, что имело отношение к Пушкину, обретало в этих условиях особую ценность. Но по внутреннему чутью, по поэтическому слуху Ходасевича ближе всего, ближе современников и потомков, друзей и родных, к Пушкину стоял Державин».

     Ходасевич – автор замечательной книги о Гаврииле Романовиче Державине, написанной на стыке жанров биографии писателя и романа. Она была опубликована в 1931 году в Париже, и лишь в 80-е годы прошлого века вышла в СССР.

     Державин интересовал Ходасевича на протяжении всей жизни. Свою первую статью о Державине Ходасевич написал в 1916 году к столетию смерти поэта для газеты «Утро России». В статье этой Ходасевич пересмотрел традиционную оценку позднего Державина, восхитившись «тяжеловатой грацией» его анакреонтики и ее «верным и тонким чутьем к античности». «А Державин! – писал Ходасевич. – Но тут уж творится нечто вовсе несообразное. Тут под могильной плитой "лжеклассицизма" заживо погребен просто огромный поэт, которым всякая иная литература, более памятливая (а следственно, более развитая), гордилась бы по сей день. Не надо скрывать, что и у Державина имеются слабые вещи, хотя бы его трагедии. Но из написанного Державиным должно составить сборник, объемом в 70 - 100 стихотворений, и эта книга спокойно, уверенно станет в одном ряду с Пушкиным, Лермонтовым, Боратынским, Тютчевым».

     Главным в Державине для Ходасевича оказывается его стихийный реализм, резкий и сокрушительный отказ от традиционных поэтических условностей и книжного этикета. Интерес к личности этого поэта заставил Ходасевича всерьёз заняться изучением его биографии. Это была долгая и кропотливая работа.

     Дело усложнялось и тем, что читателям должна была быть известной «Автобиография» самого Державина, причём написанная ярким державинским стилем. Ходасевичу пришлось искать сочетания принципов историзма, объективности показа событий и подобающего стиля. Насколько ответственно он подошёл к решению этих проблем, показывает маленькое предисловие, которым он предварил свою книгу:

     «После колоссальной исследовательской работы, совершенной Я. К. Гротом, в течение пятидесяти лет новых известий о жизни Державина почти не являлось. Точно так же и автор предлагаемого сочинения не ставил себе неисполнимой задачи сообщить какие-либо новые, неопубликованные данные. Нашей целью было лишь по-новому рассказать о Державине и попытаться приблизить к сознанию современного читателя образ великого русского поэта, — образ отчасти забытый, отчасти затемненный широко распространенными, но неверными представлениями.

     Биограф — не романист. Ему дано изъяснять и освещать, но отнюдь не выдумывать. Изображая жизнь Державина и его творчество (поскольку оно связано с жизнью), мы во всем, что касается событий и обстановки, остаемся в точности верны сведениям, почерпнутым и у Грота, и из многих иных источников. Мы, однако, не делаем сносок, так как иначе пришлось бы их делать едва ли не к каждой строке. Что касается дословных цитат, то мы приводим их только из воспоминаний самого Державина, из его переписки и из показаний его современников. Такие цитаты заключены в кавычки. Диалог, порою вводимый в повествование, всегда воспроизводит слова, произнесенные в действительности, и в том самом виде, как они были записаны Державиным или его современникам».

     В книге Ходасевича о Державине дан яркий портрет эпохи – социального времени 18 века, воссоздан его колорит, созданы не просто исторические образы, а характеры самого Державина, Екатерины Второй, Павла Первого. Прочтя книгу, понимаешь, почему Державин ставил себе в заслугу, что он «истину царям с улыбкой говорил». Судьба и личность честного и смелого царского сановника (на чьём посту так редки подобные качества), бескорыстно преданного интересам Российского государства, а к тому же одновременно являвшегося поэтом-новатором  яркого дарования, в изображении Ходасевича заставляют представить себе неординарность державинской фигуры и внушают заслуженное уважение к личности этого человека. Резкие повороты державинской судьбы, его отношение к занимаемым им постам, его писательский труд, порывы вдохновения, области тематики и суть поэтического новаторства описаны с той же правдивостью и яркостью, что была свойственна державинскому стилю и его образности. «Читателю, который хотел бы познакомиться с судьбой Державина, трудно порекомендовать более ответственное чтение, чем книга Ходасевича», – справедливо замечал А. Зорин.

     Замышлялась и была начата Ходасевичем книга о Павле Первом, готовились материалы к книге о Пушкине. Здоровье не позволило Ходасевичу осуществить эти замыслы.

     Знакомясь с набросками и главами начатых книг, испытываешь глубокое сожаление о том, что нельзя прочитать их полностью – они остались лишь творческими замыслами Ходасевича… Так притягательна и проза, и поэзия этого «нового старого великого русского поэта».

    Спустя почти что век, мы обращаемся к его творчеству, и эта возможность обогащает нас духовно…

Постоянный адрес данной публикации: