BIBLIO.KZ is a Kazakh open digital library, repository of author's heritage and archive

Register & start to create your original collection of articles, books, research, biographies, photographs, files. It's convenient and free. Click here to register as an author. Share with the world your works!
Libmonster ID: KZ-1366
Author(s) of the publication: А. С. Лукомский

Share this article with friends

Петербург. Мобилизационный отдел (1909-1912 года)

Оказавшись в чине полковника начальником Мобилизационного отдела, то есть на положении лица, ответственного за подготовку мобилизации всей русской армии, всех крепостей и наблюдающего за пополнением всех неприкосновенных запасов, я попал в очень трудное положение.

Прежде всего я встретил довольно неприязненное отношение в стенах Главного и Генерального штабов на почве зависти и нежелания признавать мой авторитет. С генерал-майором Михаилом Алексеевичем Беляевым, занимавшим скромный пост делопроизводителя в Организационном отделе Главного штаба, чуть не случился удар, когда ему стало известно о моем назначении. Впоследствии, когда он был назначен начальником Организационного отдела Главного (а затем Генерального) штаба, наши отношения сгладились, но первое время (особенно когда я был еще полковником и его раздражал вид моих полковничьих погон) чувствовалось, что он просто дрожит от негодования и, хотя в почтительной форме, но постоянно я встречал в его лице оппозиционера.

Мои сверстники по Генеральному штабу и даже некоторые старшие меня на три-четыре года были делопроизводителями, то есть ниже меня на две ступени по нашей иерархической административно-служебной деятельности. Даже из лиц старше меня на пять-шесть лет (как, например, генерал-майор Миллер 1. ) редко кто занимал генеральские места. Миллер, например, выдвигался вне очереди, но был оберквартирмейстером Генерального штаба, то есть все же на ступень ниже меня.

Из-за этого же полковничьего чина первое время происходили тренья с представителями других главных управлений, с которыми мне часто приходилось встречаться в различных комиссиях; причем, когда вопросы касались Мобилизационного отдела, то я, как начальник Мобилизационного отдела, всегда председательствовал, а ряд генералов (занимавших более низкие должности по сравнению со мной) были рядовыми членами комиссии.

В самом Мобилизационном отделе почти все делопроизводители были по производству в полковники старше меня, а некоторые, как, например,


Продолжение. См. Вопросы истории, 2001, NN 1-7.

стр. 80


Фрейман, были в генеральских чинах. Фрейман был всегда чрезвычайно корректен, но я знал, что он очень обижен тем, что попал в подчинение к полковнику. Как-то до меня дошло, что он в каком-то доме в присутствии посторонних лиц высказывал свое неудовольствие по поводу моего назначения начальником Мобилизационного отдела. Я его пригласил к себе в кабинет и отчитал за бестактную болтовню. Закончил я так: "Я, ваше превосходительство, отлично понимаю, что вам может быть неприятно подчиняться полковнику, но вы должны считаться с тем, что я ваш начальник, и не позволять себе, особенно при посторонних, выражать неудовольствие, что по Высочайшему повелению я назначен начальником Мобилизационного отдела. У вас есть выход: попросите, чтобы вас перевели на другое место. Если же вы предпочитаете сидеть в Петербурге и хотите оставаться в Мобилизационном отделе, я требую, чтобы вы были по отношению меня вполне корректны".

Я был очень рад, когда через два или три месяца после моего разговора с Фрейманом он был назначен начальником штаба корпуса.

Было трудно с одним старым полковником, именно Дубенским, который был большим другом бывшего начальника Мобилизационного отдела Маркова, с которым он издавал различные инструкции и наставления. Я же совершенно пресек эту частную торговлю различными полуофициальными руководствами, которые издавали служащие Мобилизационного отдела и покупка коих "рекомендовалась" всем управлениям воинских начальников. Я "способствовал" переводу Дубенского в другой отдела Главного штаба.

Ложность моего положения заставила начальника Генерального штаба генерала Мышлаевского возбудить ходатайство о досрочном моем производстве в генерал-майоры (по закону не допускалось производство в мирное время из полковников в генерал-майоры раньше прослужения в чине полковника шести лет). Высочайший приказ о моем производстве в генерал-майоры состоялся в апреле 1910г., то есть после прослужения в чине полковника всего четырех лет.

Но и производство меня в генерал-майоры не избавило от периодических шероховатостей, основанных на том, что "молодой генерал-майор дает указания старшим".

Могу привести несколько курьезных примеров.

В 1910г. штабом Виленского военного округа был представлен разработанный штабом мобилизационный план по округу. Составлен он был чрезвычайно плохо, и не был исполнен ряд руководящих указаний, кои были преподаны мною как начальником Мобилизационного отдела.

Я письмом на имя начальника штаба Виленского военного округа генерал- лейтенанта Преженцова указал на все замеченные ошибки и предложил в течение двух месяцев переработать мобилизационный план и представить его на утверждение. Преженцов обиделся и написал на имя начальника Генерального штаба длинное письмо, в котором он отстаивал первоначально составленный план и просил отменить распоряжение "молодого и, вероятно, малоопытного начальника Мобилизационного отдела". Я подробно все доложил начальнику Генерального штаба, и в результате генерал Преженцов получил изрядный нагоняй с предложением в точности исполнить указания начальника Мобилизационного отдела. Письмо заканчивалось указанием на статьи закона, по которым начальник Мобилизационного отдела являлся ответственным за правильность составления мобилизационных планов, представляемых на Высочайшее утверждение.

Другой раз, на этой же почве, у меня произошло столкновение с начальником штаба Киевского военного округа генерал-лейтенантом Алексеевым (Михаилом Васильевичем). Он также обиделся на указания "молодого начальника Мобилизационного отдела, позволяющего себе учить" его, генерала Алексеева, который много старше генерала Лукомского и который, как он думает, гораздо более опытный.

Мышлаевский, зная обидчивость Алексеева и щадя его самолюбие, ответил ему очень мягким письмом, указывая, что "генерал-майор Лу-

стр. 81


комский исполняет лишь то, что законом на него возложено". Алексеев этим не удовлетворился и последовало на эту же тему новое письмо, но уже от командующего войсками округа, генерала Иванова, на имя военного министра.

Я спроектировал очень мягкий, примирительный ответ, но военный министр, генерал Сухомлинов, внес ряд поправок, и ответное его письмо получилось очень ядовитым и неприятным для Алексеевва.

Эти тренья и недоразумения были в 1909 и первой половине 1910 года;

в последующий же период начальники штабов округов примирились с моей молодостью и признали мой авторитет в мобилизационных вопросах. Дальнейших недоразумений не было. Но в Петербурге представители и чины различных главных управлений еще долго шипели, но... за спиной. Впрочем, однажды на меня обиделся начальник Канцелярии Военного министерства генерал-лейтенант Данилов (рыжий) и "инцидент" вызвал целую переписку.

Случилось это так. При составлении годовой сметы по Мобилизационному отделу был представлен расчет испрашиваемого кредита на поверочные мобилизации. Расчет сопровождался объяснительной запиской. Николай Александрович Данилов не согласился с некоторыми доводами объяснительной записки и прислал мне письмо, в котором просил дать объяснение по некоторым вопросам и высказал предположение, что я, составляя записку, допустил какие-то ошибки. Я ответил по пунктам, отстаивая свою записку. В одном месте письма, совершенно не имея в виду допустить некорректность, я написал: "Кроме того, позволяю себе указать вашему превосходительству" и т. д.

Дня через два вызывает меня начальник Генерального штаба и говорит: "Александр Сергеевич, вы чем-то жестоко обидели начальника Канцелярии Военного министерства Данилова. Прочтите это письмо и объясните мне, в чем дело".

Данилов в письме на имя начальника Генерального штаба писал, что в ответ на свой запрос он получил от начальника Мобилизационного отдела генерал- майора Лукомского письмо, в котором генерал-майор Лукомский "указывает" ему, Данилову, как надо понимать вопрос, вызвавший переписку. Затем следовало длинное и крючкотворное рассуждение о том, что "указывать" может только старший младшему, да и то ему подчиненному; "указывать" же младший старшему никак не может... Заканчивалось письмо просьбой принять меры, чтобы генерал-майор Лукомский вперед не дерзил.

Начальник Генерального штаба после моего объяснения сказал мне, чтобы я составил для его подписи соответствующее письмо на имя Данилова. Я попросил, чтобы пока никакого ответа Данилову не посылалось, а было мне разрешено пойти лично к нему и попробовать покончить дело личным разговором.

Я получил разрешение и пошел к Данилову. Принял он меня довольно сухо, но, когда я ему все разъяснил, он, как умный человек, понял, что наглупил своим письмом, и мы расстались друзьями. Впоследствии я узнал, что его подзудил послать это письмо начальник Счетного отдела.

Если не считать этих трений из-за моей "молодости", все шло у меня в Мобилизационном отделе очень хорошо. Работы было много. Мною была составлена программа на три года, с распределением по годам того, что надо было проделать. Требовалось переиздать все положения и инструкции по учету запасных, лошадей и повозок и по их призыву и поставке при мобилизации.

Необходимо было совершенно переработать и провести наново Устав о воинской повинности. Нужно было произвести коренную ломку в порядке и в системе составления мобилизационных планов. Нужно было, насколько это было возможно по трудным русским условиям (неравномерности населения, составу инородческого населения в разных районах Империи, несоответствия наличных в данном районе категорий запаса потребностям в них войск при мобилизации, неравномерности и несоответствия потребности

стр. 82


конского состава в различных районах, плохими сообщениями во многих районах Империи и т. д.), приблизить пополнение армии как в мирное, так и в военное время к территориальной системе укомплектования.

Надо было составить, кроме плана общей мобилизации (на случай войны на Западном фронте), целый ряд планов на случай частных мобилизаций.

Нужно было выяснить соответствие всех мобилизационных запасов потребностям армии при мобилизации. (По закону требовалось, чтобы по Мобилизационному отделу ежегодно составлялся доклад на Имя Государя о состоянии запасов; но это требование закона с 1896г. до 1910 ни разу не исполнялось. Приняв должность начальника Мобилизационного отдела в январе 1909 г., я мог выполнить требование закона только в 1910 г., и то произошло у меня крупное недоразумение с помощником военного министра, Поливановым, описанное мною в моих "Воспоминаниях" 2 .)

Нужно было поставить на прочные основания ежегодные опытные и поверочные мобилизации (первые производились с действительным призывом запасных и поставкою лошадей и повозок).

Наконец, нужно было применительно к современной обстановке, когда война должна была вестись не сравнительно небольшой армией, а вооруженным народом, расширить понятие о мобилизации и выработать подготовку к мобилизации всей страны.

Все мною намеченное и было проведено в жизнь до 1912г., кроме последнего пункта о расширении самого понятия о мобилизации и выработке подготовки к мобилизации всей страны. Вопрос этот поднимался несколько раз, но не встретил должного сочувствия у других министров, а военный министр, генерал Сухомлинов, не проявил необходимой настойчивости и не настоял на необходимости этот вопрос провести.

Кроме большой работы по проведению в жизнь всего намеченного, приходилось тратить массу времени на текущую работу, на сношения и переговоры с Министерством внутренних дел (Управление по делам о воинской повинности), на переписку со штабами, на проведение законопроектов через законодательные учреждения, на участие в различных комиссиях и т. д. Я по должности был членом Мобилизационного комитета (затем Комитета Генерального штаба). Главного крепостного комитета и Комитета по государственному коннозаводству.

К началу 1912г. я мог с удовлетворением констатировать, что все главное из мною намеченного было проведено и можно было спокойно ожидать экзамена - действительной мобилизации. Как известно, этот экзамен прошел хорошо.

Приняв Мобилизационный отдел, я, с места, повел кампанию с целью добиться перевода отдела из Главного штаба в Генеральный штаб. При бывшем с 1905 по 1909г. выделении из подчинения военного министра Главного управления Генерального штаба и создании самостоятельной должности начальника Генерального штаба, подчиненного непосредственно Государю, в ведении начальника Генерального штаба были сосредоточены вопросы:

1) Все вопросы по личному составу Генерального штаба (за исключением собственно наград, производств и назначений, стегавшихся в ведении начальника Главного штаба, подчиненного военному министру), а именно:

руководство службой, порядок ее прохождения, аттестации. Начальнику Генерального штаба была подчинена Академия Генерального штаба.

2) Вся оперативная подготовка к войне и составление планов сосредоточения отмобилизованной армии. Заведование военными агентами, назначаемыми в другие государства, изучение иностранных армий и собирание сведений о планах вероятных противников и о планах их действий.

3) Военные сообщения и составление всех планов перевозок как в мобилизационный период, так и в период сосредоточения к границе.

4) Военно-географическая часть.

В подчинении начальника Генерального штаба оставались все мобилизационные и организационные вопросы (Мобилизационный и Организационный

стр. 83


отделы Главного штаба). Сохранение этих вопросов в ведении начальника Главного штаба, подчиненного военному министру, вопросов, тесно связанных с оперативными вопросами, делало то, что фактически начальник Генерального штаба был в полной зависимости от деятельности начальника Главного штаба. При сложившихся же ненормальных отношениях между военным министром и начальником Генерального штаба последний оказался связанным по рукам и по ногам.

Я не буду подробно останавливаться на вопросе о том, должен ли быть подчинен начальник Генерального штаба военному министру или нет. За и против можно привести много доводов, которые не убедят сторонников того или иного решения.

Скажу лишь следующее. Ссылки на блестящую организацию и подготовительную работу германского Генерального штаба ровно ничего не доказывают. Был Император Вильгельм!, а с конца XIX столетия до мировой войны Вильгельм II, которые выделяли начальника Генерального штаба и давали ему самостоятельные работы. А главное, были Мольтке, Гнейзенау и др.; особенно Мольтке, система коего была жива до мировой войны.

У нас, во времена Милютина и Обручева, а затем Ванновского и того же Обручева, при объединении всех военных вопросов в руках военного министра и начальника Главного штаба (Ник. Ник. Обручева) был расцвет оперативной работы нашего Генерального штаба (особого Генерального штаба не было, а оперативная часть входила в состав Главного штаба), и никто не может пожалеть, что в тот период не было особого Генерального штаба, выделенного из подчинения военного министра. Был Обручев, и были умные военные министры.

За период существования у нас самостоятельного Генерального штаба с генералом Палицыным во главе - была, конечно, произведена довольно крупная работа по Генеральному штабу, и по оперативным вопросам в частности, но ничего серьезного, особо отмечавшего этот период сделано не было. Сам Палицын, будучи крайне трудоспособным и образованным, был безвольный и боялся с кем-либо ссориться (стремился все устраивать по-хорошему и не сердить сильных мира сего или лиц властных и занимающих крупные посты). Другими словами, в этот период у нас не было своего Мольтке, а был прекрасный человек, большой работник, но слабый и елейный Палицын, годный на вторые роли, на роль начальника штаба при сильном и волевом начальнике.

В 1909 г. опять у нас Генеральный штаб подчиняется военному министру, хотя и остается отдельным Главным управлением. Назначается начальником Генерального штаба умный, энергичный и волевой Мышлаевский. Работа закипела; казалось, что мы обрели своего Мольтке, второго Обручева, но... Мышлаевский метил выше, стал подкапываться под Сухомлинова. Военный министр Сухомлинов сверг Мышлаевского, отправив его на Кавказ командовать корпусом 3 , а сам, опасаясь интриг со стороны ближайших сотрудников, на пост начальника Генерального штаба выдвинул Гернгросса, а затем Жилинского, при коих (хотя и по разным причинам) никакого управления сверху не было: работа велась начальниками отделов.

Таким образом, по нашему опыту как бы выходит, что обе системы ничего не гарантируют. Все зависело от людей, занимавших посты военного министра, начальника Главного и Генерального штабов. Но так как строить какую-либо систему или организацию в расчете не на средних людей, а на таланты вряд ли правильно, то более подходит та система, при которой сама организация до известной степени все же гарантирует правильность работы.

Исходя из этого и считаясь со слабостью людей (каждому хочется быть выше), по моему мнению, начальник Генерального штаба должен быть подчинен военному министру. В противном случае налаженность, продуктивность и талантливость работы будут зависеть не от двух лиц - военного министра и начальника Генерального штаба, а от трех: военного министра, начальника Генерального штаба и начальника Главного штаба, в руках

стр. 84


коего, при всяком разграничении, все же останутся вопросы, при разрешении коих он может помогать или мешать начальнику Генерального штаба.

В случае же разногласий между военным министром или ему подчиненными начальниками главных управлений- инженерного (технического), воздухоплавательного, артиллерийского, интендантского - корректив может вносить только одна верховная власть. А следовательно, успех дела в значительной степени будет зависеть от качеств лица, олицетворяющего эту верховную власть. По нашему, русскому, опыту ясно, что масса трений и задержек в работе происходила вследствие того, что Государь Николай П, по своей застенчивости и слабости характера, не всегда являлся регулирующей верховной властью. Был создан особый орган - совещание по государственной обороне под председательством великого князя Николая Николаевича. Просуществовал этот орган почти три года и никакой существенной пользы не принес: если военный министр или начальник Генерального штаба оставались недовольны решениями этого совещания, они неоднократно особыми Всеподданнейшими докладами испрашивали у Царя отмены или изменения принятого решения или, оставаясь при особом мнении, тормозили проведение в жизнь этого решения.

Все это учитывая, приняв должность начальника Мобилизационного отдела, я представил генералу Мышлаевскому доклад о необходимости усилить значение начальника Генерального штаба, передав в его ведение Мобилизационный и Организационный отделы. На словах, кроме того, я докладывал Мышлаевскому, что после проведения в жизнь этой реформы начальник Генерального штаба получится столь мощным, что подчинение его военному министру 4 не будет портить дела.

Мышлаевский, вполне со мной согласившись, сказал, что я ломлюсь в открытую дверь, что он уже решил сам все это провести, и дал мне на ознакомление свой доклад по этому вопросу военному министру.

К сожалению, ни он, ни я не учли еще одной слагаемой: возможность ревности военного министра и страха его перед чересчур сильным начальником Генерального штаба. А это случилось, и Мышлаевский был убран.

В своих "Воспоминаниях" я коснулся очень характерного факта: по мобилизационному расписанию, до 1910 года готовность части местных парков затягивалась до года. И это при условии, что норма артиллерийских снарядов на орудие была принята всего в 1000 выстрелов! Подобный факт мог произойти только потому, что оперативная часть (генерал-квартирмейстерская) была в подчинении у начальника Генерального штаба, а Мобилизационный отдел в подчинении начальника Главного штаба. Оба штаба не досмотрели, а Главное артиллерийское управление, по-видимому, совсем не обращало внимания на мобилизационный план и на необходимость срочно снарядить снаряды, хранившиеся в местных парках.

Параллельно с работой по усовершенствованию мобилизационной готовности армии и проведению новых законопроектов шла большая работа по реорганизации армии.

Мне, по моей должности, пришлось вплотную соприкасаться с работой законодательных учреждений: Государственной думы и Государственного совета.

Знакомясь по делам и различным журналам со старой работой Главного штаба, эпохи Милютина и Ванновского и начальника Главного штаба Обручева, невольно обращалось внимание, что тогда, по сравнению с деятельностью Главного штаба эпохи Куропаткина и периода Японской войны и первых лет после нее, работа велась гораздо серьезней и основательней. Работы же последнего периода были и по замыслу и по разработке много хуже. Получалось впечатление, что сверху не было достаточного контроля, а исполнительные органы как-то халатно относились к работе, а самые исполнители как-то измельчали.

Вот в этом-то отношении Государственная дума III и IV созывов сыграла большую роль. Почувствовался известный посторонний контроль, стало зазорным выслушивать обидные замечания от членов Думы или Государственного совета, и наши военные главные управления сильно

стр. 85


подтянулись, и законопроекты стали представляться в более разработанной и более обдуманной форме.

Были, конечно, трения с Государственной думой на почве лично неприязненных отношений Думы к военному министру Сухомлинову и обратно, но все же, как мною было отмечено в "Воспоминаниях", Государственная дума (кроме ее левого крыла) всецело шла навстречу военному ведомству в вопросах усовершенствования готовности армии.

Было два вопроса, которые особенно сильно ставили в вину Сухомлинову. Это вопрос об упразднении крепостей и то, что, жалуясь на недостатки кредитов, он не умел наладить дело так, чтобы расходовались и те кредиты, которые отпускались из государственного казначейства военному ведомству.

За упразднение крепостей Сухомлинова ругают до сих пор очень многие, не исключая и военных (например, профессор Н. Н. Головин), а за неумение распоряжаться кредитами на Сухомлинова особенно сильно нападал бывший министр финансов граф Коковцов. На этих двух вопросах следует остановиться.

Из наших крепостей в вполне современный вид была приведена только одна Владивостокская крепость (ко времени мировой войны не были закончены некоторые крепостные работы). Севастополь имел современные морские батареи (то есть для действий по неприятельскому флоту).

Кронштадт представлял из себя устаревшую крепость, но путем устройства дальнобойных батарей на обоих берегах Финского залива подступы к Кронштадту были обеспечены от покушений со стороны неприятельского флота. Ряд укреплений у Гельсингфорса, Ганге, Ревеля, Балтийского порта и острова Нарге давали серьезную опору нашему флоту и в связи с минными заграждениями давали почти полную уверенность, что неприятельский флот (кроме подводных лодок) не посмеет рискнуть на продвижение в Финский залив.

Для обеспечения от прорыва неприятельского флота в Рижский залив имелась также целая система батарей, вооруженных современной артиллерией.

Для выноса действий нашего флота в Балтийское море с целью непосредственно угрожать побережью Германии, в Либаве сооружалась база для флота и устраивалась крепость 5 . Но ко времени мировой войны сделано было в этом смысле мало, и Либаву пришлось эвакуировать, дабы она не досталась легким трофеем неприятелю. В общем, прибрежная оборона России ко времени мировой войны была в довольно сносном состоянии.

Не то было с сухопутными крепостями.

Ковна как крепость была в чрезвычайно плачевном состоянии как в инженерном, так и в артиллерийском отношении.

Гродненская крепость строилась по современным требованиям, но далеко была не закончена и не вооружена.

Варшавский треугольник крепостей был крайне устаревшим и имел на вооружении старую артиллерию.

Брест-Литовск также устарел.

В еще худшем положении был Ивангород.

Дубенский форт - устарел.

Все же остальные крепости Варшавского военного округа были крепостями лишь по названию. Перед военным ведомством возникла дилемма:

сохранить ли все эти крепости или нет. Для сохранения необходимо было привести их в современный вид, на что требовались десятилетние работы и громадные средства, которые государственное казначейство могло бы отпустить, но не в одно, а только в несколько десятилетий, и то в ущерб средствам на другие потребности армии. Если же решиться на упразднение ряда крепостей, то являлась возможность выделить более крупные кредиты на нужды армии.

Сухомлинов стал на вторую точку зрения. Из сухопутных крепостей на Западном фронте было решено сохранить: Ковно, Гродно, Новогеоргиевск, Осовец и Брест-Литовск, остальные же упразднить.

стр. 86


Я считал и считаю, что при бывшей обстановке другого решения Сухомлинов принять не мог б . Ошибкой, как это впоследствии было признано, было решение упразднить Ивангород. Но фактически, если бы и не было решено его упразднить, то все равно привести его в современный вид ко времени мировой войны мы бы не могли.

Затем, чтобы быть справедливыми, надо отмечать, что за упразднение крепостей высказался Сухомлинов не единолично, но это было мнение и Главного крепостного комитета и всех командующих войсками военных округов.

Вопрос кредитов очень сложный и для публики был мало понятен. Когда даже министр финансов (граф Коковцов) позволял себе под сурдинку пускать слухи о том, что он дает военному ведомству все испрашиваемые кредиты, а что военное ведомство (вследствие глупости и бездарности военного министра) не умеет распределять эти кредиты и значительная их часть возвращается обратно в государственное казначейство, - многие члены законодательных палат и широкая публика этому верили и обвиняли во всем военного министра. В действительности же граф Коковцов, будучи формально правым, в то же время многого не договаривал и умышленно стремился потопить Сухомлинова, которого он ненавидел. Чтобы понять всю историю с кредитами, надо ее разъяснить.

Во времена, когда военными министрами были Ванновский и Куропаткин, существовала так называемая пятилетняя смета. Военному ведомству определялся на пять лет кредит, с отпуском ежегодно определенной суммы. Если деньги, отпущенные на данный год, не были израсходованы, то военное ведомство имело право их израсходовать в последующие года в дополнение к кредитам, отпускаемым на эти года. В случае же если по прошествии указанного пятилетнего срока оставались неизрасходованные кредиты, они - только в этом случае - поступали окончательно обратно в государственное казначейство. При этом порядке не представляло серьезного затруднения сметное правило, по которому нельзя было переносить кредиты из одного сметного параграфа в другой. В случае если по истечении некоторого периода времени выяснялось, что на расходы по каким-либо параграфам не хватает кредита, а по другим оказывается излишек, делалось, по соглашенью с министром финансов, представление на Высочайшее Имя о перемене назначения того или иного кредита.

После создания законодательных учреждений изменился порядок сметных исчислений и их испрошения. Было уничтожено и испрошение кредитов для военного и морского ведомств на пятилетний срок. Правда, были разработаны как по военному, так и по морскому ведомству программы о реорганизации и создании сухопутных и морских сил, кои были финансированы и кредиты на их проведение были одобрены, но самое испрошение кредитов на следующий год должно было производиться в сметном порядке именно только на этот год. Те же кредиты, кои оказывались неизрасходованными, поступали на приход в государственное казначейство.

Вот тут-то происходили два обстоятельства, кои существенно отражались как на испрошении кредитов, так и на них расходовании.

При составлении сметы первоначально проект сметы рассматривался в особой комиссии под председательством помощника военного министра 7 . В этой комиссии представители Министерства финансов и Государственного контроля (предварительно столковавшиеся между собой), по инструкциям министра финансов и государственного контролера, прежде всего заявляли представителям военного ведомства, что на следующий год Министерство финансов может ассигновать военному ведомству такую-то сумму, всегда значительно меньшую испрашиваемой. Начинался торг. После ряда заседаний и ряда взаимных уступок смета рассматривалась окончательно и выделялись вопросы, по которым не было достигнуто соглашения.

Затем возникшие разногласия переносились на рассмотрение новой комиссии под председательством товарища министра финансов. Военное ведомство шло на новые уступки и затем, с оставшимися разногласиями,

стр. 87


смета переносилась на окончательное разрешение в Совет министров, после чего она уже вносилась в Государственную думу.

Во всей этой процедуре всегда происходила сильная урезка сметы по требованию министра финансов. Поэтому граф Коковцов говорит неправду, указывая, что он отпускал военному ведомству все испрашиваемые им кредиты.

Ошибка военного ведомства и слабость военного министра Сухомлинова заключались в том, что не было выработано программы постепенного проведения реформ по реорганизации армии с выделением главного от второстепенного, и в том, что военный министр ради сохранения своего положения не умел и не хотел быть достаточно настойчив в своих требованиях, предъявляемых к государственному казначейству.

Сметы, внесенные в Государственную думу, никогда не утверждались к началу следующего года; сплошь и рядом они проводились через законодательные учреждения лишь к середине года, а Военное министерство получало ежемесячно кредит в 1/2 годовой сметы. Это отражалось и на расходы - особенно по интендантскому и техническому (особенно по крепостным и казарменным работам) ведомствам. Сплошь и рядом военное ведомство не имело возможности как следует развернуть работы в начале года, и к концу года по некоторым параграфам сметы оставались неизрасходованные кредиты, в то время как по другим параграфам было не только все израсходовано, но можно было бы израсходовать еще много для выполнения общей программы. Переносить же кредиты из одних параграфов и другие ведомство не могло. Вот и получались те остатки, те неизрасходованные кредиты, о которых так много говорил и писал граф Коковцов.

Конечно, если б Сухомлинов был решительный и был более властный, картина могла быть иная, но в недочетах по сметным вопросам очень виновен и Коковцов, который на этой почве сводил свои личные счеты с Сухомлиновым.

Насколько далеко заходил граф Коковцов в этой борьбе с Сухомлиновым может служить примером следующий случай. В 1913 или 1914г. (хорошо не помню) при рассмотрении сметы военного ведомства в Бюджетной комиссии Государственной думы под председательством Алексеенко граф Коковцов попросил слово и сказал приблизительно следующее.

Я позволю себе обратить внимание гг. членов Государственной думы, что военное ведомство слишком широко толкует параграф 85 законов и проводит в порядке военного законодательства такие законопроекты, которые должны были бы поступать на рассмотрение Государственной думы и Государственного совета. Вот, например... и далее граф Коковцов указал на какое-то мероприятие, которое, по его мнению, не могло быть разрешено в порядке военного законодательства.

Председатель комиссии, Алексеенко, был, видимо, несколько удивлен заявлением Коковцова, но все же, обратившись ко мне, предложил дать разъяснение.

Я был чрезвычайно взволнован словами Коковцова и ответил приблизительно следующее.

Я чрезвычайно удивлен заявлением, сделанным графом Коковцовым, который является не только министром финансов, но и председателем Совета министров. Мне представляется, что вопрос, возбужденный графом Коковцовым, должен был быть внесен на рассмотрение Совета министров, а не рассматриваться в Бюджетной комиссии Государственной думы. Я во всяком случае не уполномочен вести по этому вопросу какие-либо дебаты и отказываюсь давать какие-либо разъяснения.

Коковцов после этого уехал. Я же, как только закончилось заседание комиссии, поспешил с докладом к начальнику Канцелярии Военного министерства, с которым мы вместе поехали к военному министру.

Я не знаю дальнейшего течения этого дела, но, по-видимому, были какие-то бурные объяснения между военным министром и министром финансов. Коковцов же настолько хорошо запомнил этот инцидент, что в 1925 г., встретив меня на Пасху у великого князя Николая Николаевича,

стр. 88


сказал: "Я очень рад встретить вас, генерал. Я очень хорошо помню, как вы меня отчитали в Бюджетной комиссии Государственной думы!"

Я выше сказал, что в Государственной думе (III и IV созывов) военное ведомство всегда встречало поддержку. Надо это уточнить. Государственная дума III и IV созывов в своем большинстве была умеренная и вопросы государственной обороны стремилась разрешить в положительном смысле. Конечно, у различных партий Думы были различные отношения к правительству и правительственным законопроектам, но в общем правительство, а тем паче военное ведомство, всегда могло рассчитывать на поддержку большинства. Правое крыло Думы, возглавляемое Марковым II, Пуришкевичем и др., было всегда на стороне правительства. "Октябристы", возглавлявшиеся сначала Н. А. Хомяковым, а затем А. И. Гучковым и М. В. Родзянко, "стоя на страже октябрьского манифеста 1905г.", были, так сказать, "оппозицией Его Величества". Они свободно критиковали действия правительства, но в тех случаях, когда вносимые законопроекты, по их мнению, действительно были полезны, они всегда их поддерживали. При этом никакой предвзятости программного характера у них не было. Это была вполне разумная и вполне государственная партия. Правда, к периоду, близкому уже к войне (примерно начиная с 1912г.), усматривая, что правительство начинает все более и более уклоняться в правую сторону и начинает якобы нарушать то, что было даровано октябрьским манифестом 1905г., они стали проявлять по отношению к правительству и отдельным министрам более резкую оппозицию. Этому "оппозиционному" настроению, по моему мнению, значительно способствовало личное отрицательное отношение к Государю Императору со стороны А. И. Гучкова, который и после ухода с должности председателя Государственной думы и перехода в Государственный совет продолжал иметь громадное влияние на партию октябристов Государственной думы. Но эти оппозиционные настроения октябристов не отражались отрицательно на их отношениях к армии и к вопросам государственной обороны. В этом отношении они принципиально старались оказывать полное содействие военному ведомству в его стремлении улучшить все, относящееся к государственной обороне.

Более сложные отношения к правительству и к Верховной власти были со стороны кадетской (конституционно-демократической) партии, возглавлявшейся П. Н. Милюковым и сообразовавшей все свои действия с директивами своего партийного центра (громадное влияние на решения партии имел Винавер).

Кадетская партия стремилась добиться расширения "конституции", то есть ограничения Верховной власти (то есть чтобы Царь царствовал, а не правил), учреждения ответственного перед Государственной думой правительства, то есть полного перехода к парламентарному строю западных государств. При этом, конечно, сохранение в России монархии наподобие английской являлось лишь первым этапом: сохранение конституционной монархии хотя и поддерживалось официально лидерами партии, но в самой партии уже определенно намечалось стремление к установлению в России республиканского образа правления.

Боевыми вопросами партии являлись: еврейский вопрос (равноправие), ответственность правительства перед Думой, стремление к изменению законов об отбывании населением воинской повинности (приближение к милиционной системе, а не содержание сильной постоянной кадровой армии), всеобщее обучение (при передаче такового целиком на местах в руки земств).

Для достижения своих главных целей и также для оказания давления на правительство кадетская партия очень часто становилась принципиально в оппозицию по отношению к Верховной власти и правительству и старалась провалить законопроекты, независимо от их значения. Но, конечно, все это проводилось под "соусом" выгоды (или пользы) для народа.

К вопросам, касавшимся армии и государственной обороны кадетская партия относилась с большой осторожностью: она заигрывала с армией

стр. 89


и не становилась в оппозицию по таким вопросам, которые ярко могли бы выявить ее отрицательное отношение к армии и к улучшению государственной обороны. Это последнее облегчало работу Военного министерства, и по главным вопросам мы не встречали противодействия и со стороны кадет.

Как характерный случай "партийного отношения" к законопроектам могу рассказать следующее.

Во время проведения через Государственную думу законопроекта о новом Уставе о воинской повинности после последнего заседания одной из согласительных комиссий Государственной думы, дня за два до рассмотрения законопроекта в пленарном заседании Думы, ко мне, при моем выходе из Таврического дворца, подошел Андрей Иванович Шингарев (один из виднейших членов кадетской партии в Думе) и, узнав, что я иду домой пешком, попросил разрешения пойти со мной. Всю дорогу до площади Зимнего дворца (до здания Главного штаба, где я жил) он меня расспрашивал по целому ряду вопросов нами представленного в Думу законопроекта о воинской повинности. Мы еще довольно долго говорили у дверей моей квартиры. Шингарев, прощаясь со мной, сказал: "Генерал, я вполне удовлетворен вашими пояснениями. У меня был ряд сомнений, которые вы совершенно рассеяли. Мне поручено моей партией выступить в Государственной думе по внесенному военным ведомством законопроекту. Предполагалось решительно возражать против некоторых частей законопроекта. Но теперь это отпадает. Ваши исчерпывающие разъяснения меня убедили в том, что нам возражать было бы совершенно неправильно. Я завтра в совете наших старейшин доложу о нашем с вами разговоре и обещаю вам, что в лице нашей партии военное ведомство не встретит в Думе противников. Мы будем добиваться лишь незначительных поправок по некоторым совершенно второстепенным вопросам, и то в порядке постатейного чтения".

На заседании Государственной думы, к моему большому удивлению, Шингарев стал горячо возражать по некоторым принципиальным вопросам, и именно по тем, по которым мы с ним говорили и относительно которых он мне сказал, что мои разъяснения его убедили в ошибочности предположений его и его партии.

Когда он кончил и вышел в кулуары, я пошел за ним, догнал его и спросил: "Андрей Иванович, я ничего не понимаю. Ведь вы же мне сказали, что ваши возражения отпадают, а сейчас вы возражали именно по вопросам, по которым, по вашим же словам, я вас переубедил. В чем же дело?" У Шингарева был очень сконфуженный вид. Он ответил: "Меня-то вы убедили, но я не мог разубедить старейшин нашей партии. Я просил, чтобы меня освободили от необходимости возражать против законопроекта, но не оказалось никого, кто мог бы меня заменить. Мне пришлось согласиться и подчиниться вынесенному решению".

Конечно, в этом вопросе сыграло роль не то, что Шингарев не мог "переубедить" старейшин, а суть в том, что, по принципиальным соображениям, признано было необходимым, в целях показать, что кадеты стремятся к облегчению для населения воинской повинности, возражать по внесенному законопроекту.

Довольно частая оппозиция со стороны кадетской партии не имела для военного ведомства существенного значения, так как в заседаниях Государственной думы кадеты при голосованиях военных законопроектов в тех случаях, когда они возражали, большей частью оставались в меньшинстве.

Большим же облегчением для военного ведомства было то, что в Комиссию обороны Государственной думы кадеты не входили. Участь же законопроектов при рассмотрении их в Думе решалась предварительно именно в Комиссии обороны.

Часто приходилось слышать недоуменные вопросы о том, как это правое крыло Думы и октябристы достигли того, что в Комиссию обороны не попали кадеты. Правые и октябристы приписывали это себе; они говорили: "Мы не допускаем в Комиссию обороны кадет и левое крыло Думы".

Относительно левого крыла Думы, явно революционно настроенного (но очень незначительного по своему составу) они были правы, но кадет они

стр. 90


могли не допустить лишь при нежелании самих кадет участвовать в работах комиссии.

Кадеты отлично понимали, что их участие в работах Комиссии обороны не дало бы им никакого перевеса в решении вопросов в ту или иную сторону. Но участие их представителей в комиссии, принимавшей решения, могло связать им руки в общих заседаниях Думы. Не принимая же участия в работах Комиссии обороны, члены кадетской партии были свободны в своих речах в заседаниях Государственной думы. Здесь они могли с кафедры произносить якобы высокопатриотические речи и, обращаясь к народу, доказывать, что только они являются истинными защитниками всех прав этого народа.

Для нас же, повторяю, отсутствие в Комиссии обороны представителей кадетской партии являлось облегчением в порядке проведения законопроектов. Кроме того, надо сказать правду, правительство не доверяло кадетской партии и было бы стеснено трактовать перед ее представителями некоторые вопросы, связанные с государственной обороной; без их же участия в Комиссии обороны военное ведомство не делало от членов комиссии никаких секретов.

В составе Государственной думы, как и во всяком выборном парламентарном учреждении, были всякие члены... и талантливые, и ординарные, и никуда не годные; но все же общий состав членов Думы поражал своей серой массой, значительно ниже среднего уровня. Я не имею в виду состав депутатов от духовенства, крестьян и рабочих; среди этих групп посредственность и уровень "ниже среднего" были естественны. Но поражала посредственность среди интеллигентной массы, среди лиц, кои, казалось бы, должны были бы представлять "соль земли Русской".

Среди правого крыла выделялись как лидеры Марков II, Пуришкевич, Павел Крупенский и Замысловский. Все их хорошо знают, и делать им характеристику не приходится. Из октябристов прежде всего надо остановиться на трех последовательных председателях Государственной думы: Хомякове, Гучкове и Родзянко. Хомяков, конечно, был очень значительной фигурой по своему благородству, образованию и житейскому опыту, но, к сожалению, не обладал достаточным характером и часто, стремясь к справедливости, был недостаточно определен и недостаточно тверд. В Думе про него сложили непристойную песню, что он "между правой и левой болтается".

Гучков был очень волевым и крупным человеком. Говорил он мастерски. Речи его не блистали ораторским искусством, и говорил он довольно тихим голосом, но были всегда настолько умны и содержательны, что зала замирала и было отчетливо слышно каждое его слово. Помешало ему стать действительно большим государственным человеком то, что он был слишком личный человек. Болезненное самолюбие, в связи с безусловной аморальностью делали то, что он вопросы личных антипатий часто переносил на дело, которому иногда этим мешал, и этим же подрывал свой авторитет. Начал он борьбу с военным министром Сухомлиновым и прибегал иногда к недопустимым приемам. Затем возненавидел Государя и позволял себе недостойные выходки. Думаю, и поехал он в Псков в 1917г. с предложением Государю отречься от престола, главным образом чтобы удовлетворить чувство личной мести.

Родзянко был красочным, но... глупым. Не даром его кто-то прозвал носорогом. Сам того не желая, он безусловно много содействовал нарастанию настроений, которые облегчили революционерам произвести весной 1917г. государственный переворот.

Из октябристов выделялись:

Никанор Васильевич Савич- очень скромный, но честный человек и превосходный работник. Он специализировался по морской и артиллерийской частям.

Николай Николаевич Львов - высоко порядочный, но увлекающийся Дон- Кихот. Его специальность были вопросы внутреннего настроения, деревенский, сельскохозяйственный. Если он говорил кратко - выходило

стр. 91


ярко и хорошо; если выступал с длинной речью - выходило нудно. Кто-то из его же товарищей по партии прозвал его "скрипучая телега".

Граф Беннигсен и Балашов были довольно посредственными, хотя, по- видимому, играли роль в своей партии.

Значительную из себя фигуру представлял председатель Бюджетной комиссии Алексеенко.

Для меня представляло всегда загадку выдвижение в Государственной думе на первые роли (был товарищем председателя Думы) Ал. Дм. Протопопова. Не блистал умом и другой товарищ председателя Думы, князь Волконский (правого крыла), но был человеком с характером и безукоризненно порядочным.

Протопопов же всегда производил впечатление человека и не умного, и не волевого, и не устойчивого в своих убеждениях, и не твердого в вопросах моральных.

Волею судеб мне пришлось познакомиться с ним довольно близко. Сначала нас свел Сухомлинов, который рекомендовал мне установить с Протопоповым хорошие отношения, как с человеком очень полезным для военного ведомства (по началу службы Протопопов был офицером лейб-гвардии Конно- гренадерского полка и подчеркивал, что военное дело ему ближе всего); затем Протопопов был избран докладчиком в Государственную думу нашего законопроекта об отбывании воинской повинности. Работать мне с ним по этому вопросу пришлось много; он действительно нам (военному ведомству) очень помогал, являясь как бы нашим агентом в Государственной думе. Когда этот законопроект был проведен, Протопопов обратился ко мне с просьбой устроить ему подарок от Высочайшего Имени, но... не оглашая, что это делается за содействие по проведению в Думе законопроекта об отбывании воинской повинности. Я доложил военному министру. Сухомлинов это дело провел, и Протопопов как-то под сурдинку получил портсигар с вензелем Государя Императора. После этого Протопопов воспылал ко мне нежными чувствами и, приезжая ко мне на квартиру (часто довольно поздно по вечерам), давал мне на заключение проекты своих речей в Государственной думе или делился со мной различными сведениями. Помню, что от него впервые я услышал о сплетнях, которые распускались относительно близости Распутина ко Двору.

В этот период Протопопов был настроен против Распутина, но впоследствии, как известно, постарался приблизиться к "старцу" и не без содействия последнего приобрел благосклонность Императрицы Александры Федоровны.

Из кадет наиболее яркой фигурой в Думе был, конечно, их лидер Милюков. Все его знают. Затем, яркими фигурами были Маклаков, Родичев, Шингарев и некоторые другие.

По талантливости и образованности эта партия имела в своем составе довольно много заметных лиц, но... все это по духу было враждебно нам, и к ним не было никакого доверия.

Теперь я перейду к характеристике военных, с которыми меня свела судьба в Петербурге, а также тех, с которыми мне пришлось познакомиться при моих ежегодных поездках по России.

Сухомлинов - военный министр. О нем я уже довольно много сказал как про командующего войсками Киевского военного округа. Конечно, и на посту военного министра он остался тем же умным человеком, быстро схватывающим суть дела, чарующим собеседником и чрезвычайно приятным знакомым. От работы он не бегал, но таковой и не искал. Я бы сказал, что на посту военного министра он старался читать и делать все что полагалось с наименьшей затратой энергии.

Еще на посту командующего войсками он всегда вставал рано и садился за работу. Ложиться любил также рано, совершенно не умея работать по вечерам (он это объяснял тем, что, еще проходя академический курс, серьезно заболел мозговыми явлениями от нагрева головы от керосиновой лампы).

На посту военного министра он сохранил привычку сравнительно рано

стр. 92


вставать, но это часто не выходило из-за нового уклада жизни. Этот новый уклад жизни произошел не так из-за новой должности (это отчасти нарушало времяпрепровождение вследствие необходимости иногда присутствовать по вечерам на различных поздних обедах или вечерах), как из-за женитьбы в третий раз на молодой и красивой женщине - Екатерине Викторовне Бутович.

Этот брак принес Сухомлинову несчастье. Екатерина Викторовна, хотя и была очень неглупой женщиной, но была довольно аморальна и, по-видимому, свой брак со стариком (Сухомлинов был старше ее более чем на 30 лет) решила использовать во всю, как в смысле положения, так и в смысле возможности широко жить. Еще ее сильно сдерживала ее болезнь почек (пришлось одну почку вырезать и каждое лето ездить в Египет), а то бы она показала секунды... Но и при своей болезни она очень дорого стоила Сухомлинову, а своей легкомысленной жизнью (приемы у себя и вечерние посещения всяких театров и кабаков) она совсем нарушила Сухомлинову его привычный уклад жизни.

В Петербурге ему надо было почти всюду сопровождать жену, а это отражалось на работе и являлось следствием того, что, будучи и без того чрезвычайно легкомысленным, Сухомлинов стал относиться и к работе более чем легкомысленно. Правда, первый период на посту военного министра он подобрал серьезных и чрезвычайно работоспособных главных и ближайших сотрудников (Поливанов как помощник военного министра и Мышлаевский как начальник Генерального штаба) и не мешал им работать, благословляя все их начинания. Но затем, как я скажу дальше, он переменил этих своих сотрудников на неспособных, но для него удобных, и работа пошла много хуже.

Второй серьезный вопрос, вставший перед Сухомлиновым, - это денежный. Жена стоила дорого, требовала денег, и он их старался достать. Остановлюсь на этих двух вопросах.

Выбор Поливанова как помощника был чрезвычайно удачен: Поливанов был умный и чрезвычайно трудолюбивый, образованный и знающий работник. Особенно хорошо он знал административные и хозяйственные вопросы. Он умел ладить с людьми, и к нему представители главных политических партий, октябристы и кадеты, относились хорошо, особенно октябристы, лидеры коих Поливанову вполне доверяли. Представители правого течения находили, что Поливанов слишком либерален, но отдавали ему должное за его знание и ум. При этих условиях Поливанов являлся ценным помощником Сухомлинову, особенно при соприкосновениях с законодательными учреждениями и при проведении через них военных законопроектов. Поливанов был в хороших отношениях со старшими чинами Министерства финансов и Государственного контроля. Он пользовался полным доверием со стороны министра финансов и государственного контролера.

Начальники главных управлений Военного министерства- технического, артиллерийского, интендантского и санитарного - признавали авторитет Поливанова. Все это чрезвычайно облегчало работу военного министра и способствовало правильному направлению деятельности хозяйственных органов Военного министерства и проведению смет Военного министерства. Первоначально Сухомлинов оказывал Поливанову полное доверие.

Другим ближайшим сотрудником военного министра являлся начальник Генерального штаба, который руководил деятельностью генерал-квар- тирмейстерской части, Мобилизационного, Организационного и Топографического отделов и Управления военных сообщений. Ему же подчинялась Академия Генерального штаба. Выбор Сухомлиновым Мышлаевского на должность начальника Генерального штаба был чрезвычайно удачен. Мышлаевский был умный, энергичный, волевой и образованный работник. Он был чрезвычайно работоспособен. В руках же Мышлаевского сосредоточились вопросы по реорганизации армии. Он также первоначально пользовался полным доверием Сухомлинова, и работа шла очень успешно.

стр. 93


К сожалению, уже через год (в 1910 г.) начались недоразумения между военным министром и Мышлаевским.

Надо по совести сказать, что в этом был виновен Мышлаевский: он переоценил свои силы, свой авторитет и свою "незаменимость"; он довольно часто, говоря с различными лицами, выражался довольно пренебрежительно относительно Сухомлинова, выставляя его легкомысленным и ленивым. Стали ползти слухи о том, что Коковцов и великий князь Сергей Михайлович (который ненавидел Сухомлинова) неоднократно высказывали мысль, что работа Военного министерства зиждется не на Сухомлинове, а на Мышлаевском, которого и следовало бы провести на должность военного министра. Были слухи о том, что и сам Мышлаевский как бы поощряет эти слухи. Вообще, по-видимому, Мышлаевский был очень неосторожен и недооценил Сухомлинова, который, при некоторых крупных недостатках, был волевым и властолюбивым.

Слухи дошли до Сухомлинова, он потерял доверие к Мышлаевскому и, заподозрив его в стремлении под него подкопаться, в один прекрасный день сделал соответствующий доклад Государю, и совершенно неожиданно для всех, и прежде всего для самого Мышлаевского, последний получил рескрипт, в котором было сказано, что, чрезвычайно ценя высокий административный стаж Мышлаевского, Государь находит, что Мышлаевскому ради будущей карьеры надо получить соответствующий строевой стаж, а потому ему надо откомандовать корпусом. И вслед за этим состоялся Высочайший приказ о назначении Мышлаевского командиром корпуса на Кавказе.

Мышлаевский совсем потерял почву под ногами, он рвал и метал, хотел подать в отставку. Затем несколько успокоился и поехал командовать корпусом на Кавказ.

Заместителем Мышлаевскому был назначен на должность начальника Генерального штаба генерал-лейтенант Гернгросс.

Гернгросс хотя и окончил в свое время Академию Генерального штаба, но вернулся в свой Кавалергардский полк и затем служил только в строю. Штабной службы и службы Генерального штаба он совершенно не знал; с административными вопросами не был знаком. Он был хороший строевой начальник, безукоризненно порядочный и умный человек, но для должности начальника Генерального штаба он был совершенно не подготовлен. Для меня осталось загадкой, как мог Гернгросс согласиться пойти на должность начальника Генерального штаба.

Сухомлинов же остановил на нем свой выбор потому, что знал порядочность и честность Гернгросса и был уверен, что он не будет под него подкапываться. Кроме того, у Гернгросса были большие связи в придворном мире и он пользовался расположением со стороны Вдовствующей Императрицы Марии Федоровны.

Назначая Гернгросса начальником Генерального штаба, Сухомлинов надеялся через него получить поддержку со стороны Вдовствующей Императрицы и придворных кругов.

Будучи назначен начальником Генерального штаба, Гернгросс, собрав своих ближайших сотрудников (Ю. Н. Данилова - генерал-квартирмейстера, начальника Организационного отдела - Беляева, начальника Мобилизационного отдела - меня, начальника Управления военных сообщений - Добрышина), сказал нам приблизительно следующее.

Государю было угодно назначить меня начальником Генерального штаба. Я откровенно сказал Его Императорскому Величеству, что я совершенно не подготовлен для этого поста, но Государь все же пожелал, чтобы я был назначен. Больше возражать я не счел возможным. Не скрою от вас, что я совершенно не знаком с работой начальника Генерального штаба и вся моя надежда на то, что вы мне поможете в моем трудном положении, Я постараюсь возможно скорей ознакомиться с вопросами, связанными с моей должностью, но пока руководить работой я не могу. Я прошу вас вести работу самостоятельно, держа меня в курсе дел и договариваясь между собой. Если же вы не договоритесь по какому-либо вопросу- приходите ко мне, и мы совместно будем решать вопрос.

стр. 94


Нам было жалко Гернгросса, но в то же время и грустно, что на должность начальника Генерального штаба мог быть назначен человек совершенно для этой должности не подготовленный.

С Гернгроссом было чрезвычайно приятно иметь дело, но все же, конечно, оно очень страдало. Гернгросс работал добросовестно, изучая все сложные вопросы. Работал и заработал: кажется, месяцев через 7-8 после его назначения его нашли утром лежащим под письменным столом. С ним случился удар, от которого он не поправился.

Следующим начальником Генерального штаба был назначен генерал Жилинский, который хотя и был знаком со службой Генерального штаба, но для должности начальника Генерального штаба был совершенно не подготовлен. Кроме того, он чрезвычайно берег себя (у него была болезнь печени) и не утруждал себя работой. Человек он был властный, очень сухой и очень неприятный.

Если не ошибаюсь, летом 1914 г. он был назначен варшавским генерал- губернатором и командующим войсками Варшавского военного округа. Его назначение на пост начальника Генерального штаба последовало по выбору Сухомлинова и по тем же мотивам, как и Гернгросса: расположение Вдовствующей Императрицы и связи в придворных кругах.

После Жилинского начальником Генерального штаба был назначен генерал Янушкевич: очень милый и хороший человек, но совершенно безвольный и также не подготовленный для поста начальника Генерального штаба.

Таким образом, Сухомлинов, ограждая себя от возможной интриги со стороны сильного и властного начальника Генерального штаба, проводил на этот пост, после Мышлаевского, людей, совершенно не подходящих для ответственного поста начальника Генерального штаба. Это, конечно, было преступно со стороны Сухомлинова.

Аналогичное случилось и с помощником военного министра. Поливанов был тоньше Мышлаевского и продержался дольше, умея ладить с Сухомлиновым, но, если не ошибаюсь, осенью 1911г. Сухомлинов узнал, что ведется против него серьезная интрига и хотят провести на пост военного министра Поливанова. Сухомлинову сообщили, что интрига ведется графом Коковцовым, с согласия Поливанова.

Мне рассказывали, что дело было так. Государь был в Ливадии. С докладом к Е. И. В. поехал Коковцов. Во время доклада Коковцов в очень резких тонах очертил легкомысленную деятельность Сухомлинова и указал на Поливанова как на человека, могущего быть отличным военным министром. Государь якобы ничего определенного не ответил, сказав, что он подумает. Но будто бы доклад Коковцова произвел на Государя сильное впечатление. Узнавший об этом граф Фредерике послал телеграмму Сухомлинову, рекомендуя ему немедленно приехать в Ливадию.

Сухомлинов поехал, и как результат этой поездки было освобождение Поливанова от должности помощника военного министра и назначение его членом Государственного совета. Так ли это было или иначе, я не ручаюсь, но только знаю следующее.

1) Сухомлинов поехал в Ливадию совершенно для всех нас неожиданно. Он не собирался ехать в это время.

2) Возвращаясь из Полтавы в Петербург (я был в Полтаве на опытной мобилизации), я поехал через Харьков. В Харькове надо было пересесть на севастопольский поезд. Когда этот поезд подошел, я увидел Сухомлинова, который вышел из своего вагона, прицепленного к курьерскому поезду.

Я подошел к военному министру; Сухомлинов пригласил меня к себе в вагон. После завтрака он меня позвал в свое купе и сказал: "Я узнал, что Поливанов через Коковцова вел против меня интригу и хотел занять мое место. Я эту интригу пресек. Поливанов уже больше не помощник военного министра, а член Государственного совета. На место же помощника военного министра Государь согласился назначить генерала Вернандера. Этот по крайней мене не будет под меня подкапываться".

Если Поливанов действительно подкапывался под военного министра, было, конечно, естественно, что Сухомлинов его "ушел", но было не

стр. 95


естественно и преступно провести на пост помощника военного министра человека, который, хотя и был очень знающим и дельным военным инженером, но по всем другим вопросам был совершенно не подготовлен.

Как я уже отметил, Сухомлинов, стремясь удовлетворить желания своей молодой и красивой жены, все время искал денег, ибо жалование военного министра (18 тыс. рублей) было для него совершенно недостаточно.

Он прежде всего "наезжал" прогонные. При поездках по Высочайшему повелению он как военный министр получал на 24 лошади, что всегда составляло довольно крупную сумму. Ездил он много и в дальние края. Больше всего было возмущения и разговоров по поводу его поездки во Владивосток. Приехав туда, он там остался меньше суток и покатил обратно. Для всех было ясно, что эта поездка была вызвана одним стремлением получить большие прогонные деньги. Он стал получать из военно-походной канцелярии Государя по три тысячи рублей в месяц и этим сильно восстановил против себя чинов Свиты, получавших пособие из того же источника. Он все время якшался с различными темными лицами для устройства своих денежных дел. Сам он жил более чем скромно, но жена от него требовала и требовала, а отказать он не мог.

Вот эта денежная его запутанность в значительной степени сыграла роль в тех обвинениях о "предательстве", которые были ему предъявлены во время войны.

Конечно, никакого предательства не было, но его общение с различными подозрительными типами, появление в его доме различных лиц с подмоченной репутацией и, наконец, его несдержанность на язык создавали много поводов для его обвинения.

По "денежной части" лично у меня создалось подозрение в чем-то нечистом по поводу двух случаев:

1) Во время войны, в начале 1915 г., когда я был начальником Канцелярии Военного министерства, как-то вечером меня вызвал по телефону великий князь Сергей Михайлович и попросил приехать к нему на другой день утром. Когда я приехал, великий князь, приняв меня в своем кабинете, спросил: "Правда ли, что военный министр дал расписку банкиру Утину на покупку у него (правильней - через него) за 7,5 млн рублей станков для приготовления винтовок?"

Я ответил, что я ничего не знаю, но что по закону военный министр лично никаких сделок делать не может, что все вопросы о покупках или заготовках, по представлению соответствующего главного управления, рассматриваются и разрешаются Военным советом, в котором военный министр заседает как председатель.

Великий князь мне тогда сказал: "Закон и я знаю. Знаю, что так полагается, но я вас спрашиваю опять: известно ли вам, что военный министр единолично совершил покупку у Утина на 7,5 млн рублей?" - "Нет, мне ничего не известно, и я полагаю, что здесь какое-то недоразумение. Я не могу поверить, что военный министр мог это сделать". - "Ну, я вам говорю, что он это сделал. Я вам прочитаю сейчас копию с расписки, которую Сухомлинов дал Утину". После этого великий князь прочитал мне содержание этой расписки.

Я вновь выразил свое сомнение. Тогда великий князь мне сказал: "Я вас очень прошу выяснить этот вопрос и мне сообщить о том, что вы узнаете. Во всяком случае я буду докладывать об этом Государю".

Прямо от великого князя я поехал к военному министру и рассказал ему мой разговор с великим князем. Сухомлинов категорически мне сказал, что это ложь, что он никакой расписки не выдавал.

Я сказал об этом по телефону великому князю Сергию Михайловичу. В ответ на это великий князь вновь мне сказал, что он ручается за верность того, что он мне сказал, и что если до 12 часов следующего дня он не получит разъяснения, он поедет докладывать Государю.

Положение создавалось тяжелое, и у меня возникла уверенность, что великий князь без серьезных и точных оснований так не говорил бы.

стр. 96


С другой стороны, я был уверен, что лично Сухомлинов этот вопрос не мог бы решить и вряд ли расписка была составлена в его личной канцелярии. Кто же мог об этом знать? По положению, должен был бы знать я, как начальник Канцелярии Военного министерства и докладчик в Военном совете по всем вопросам, возбуждаемым главными управлениями. Но я ничего не знал. Пришло мне в голову, что этот вопрос, может быть, прошел или через помощника военного министра генерала Вернандера (но последний всегда ставил меня в курс всех вопросов, попадавших к нему), или начальника Организационного отдела Беляева 8 , который довольно часто вмешивался не в свои дела.

Спросил по телефону Вернандера - ничего не знает. Позвонил Беляеву, и от него услышал, что действительно это проходило через его руки. Сказал ему, что сейчас же к нему приеду и попросил вытребовать из Организационного отдела соответствующее дело.

Беляев мне сказал, что он ничего, в сущности говоря, не знает; что военный министр на одном из его докладов передал ему черновик расписки, которую приказал переписать и немедленно ему прислать. Черновик расписки, написанный рукою Сухомлинова, оказался в деле и был мне показан Беляевым. Я рассказал Беляеву все, что произошло, и мы вместе поехали к Сухомлинову.

Сухомлинову я рассказал о всех моих поисках и в заключение попросил Беляева показать военному министру составленный последним черновик расписки.

Сухомлинов долго вертел в руках этот черновик и затем сказал: "Да, я теперь припоминаю. Я действительно выдал Утину эту расписку".

Затем военный министр нам рассказал, что приехавший к нему Утин сказал ему, он ему, Утину, удалось по сравнительно дешевой цене приобрести в Америке станки для выделки ружей. Что срок расплаты будет примерно через два месяца, но срочно требуется расписка от военного министра, что эти станки, за сумму в 7,5 млн рублей, будут приобретены военным ведомством. Утин при этом сказал, что лично он ничего не наживает, передавая военному ведомству станки за сумму, которая назначена ему продавщиками. Поняв всю срочность вопроса и зная, что за этими станками давно охотилось Главное артиллерийское управление, но никак не могло получить согласие на их продажу, он, Сухомлинов, решил выдать расписку, но... забыл об этом сказать мне как начальнику Канцелярии Военного министерства.

Все было правдоподобно, но выяснилась чрезвычайная легкомысленность военного министра. Я сказал, что надо все это сообщить великому князю Сергию Михайловичу и срочно провести все дело через Военный совет.

Так все и было сделано и скандал предотвращен (великий князь, в сущности, и не имел основания поднимать историю, ибо Главное артиллерийское управление готово было дать за эти станки до 10 млн рублей). Но остался скверный осадок, ибо одним легкомыслием военного министра все это дело не совсем объяснялось.

2) Я уже отметил, что лично Сухомлинов жил чрезвычайно скромно и на себя тратил мало, но жена требовала денег. Когда Сухомлинов был назначен военным министром, он, зайдя как-то ко мне, разоткровенничался и сказал: "За время пребывания в Киеве генерал-губернатором и командующим войсками я сэкономил около 75 тыс. рублей. Но теперь весь этот запас иссяк на бракоразводный процесс и на поддержку Екатерины Викторовны (его новая жена). Я просто не знаю, что и делать: жалование военного министра слишком мизерно".

Затем однажды я был вечером у свего приятеля, Сергея Александровича Ронжина, который был очень близок к Сухомлинову. Во время нашего разговора позвонил телефон. Ронжин взял трубку и стал разговаривать. Я сейчас же понял, что он говорит с Сухомлиновым. Немного погодя Ронжин, сказав, что он даст ответ через несколько минут, повесил трубку и сказал мне: "Саша, не можешь ли ты одолжить мне недели на две три

стр. 97


тысячи рублей? Владимир Александрович просит достать ему срочно три тысячи, ему надо послать эту сумму Екатерине Викторовне, находящейся сейчас в Египте, а у него ничего нет".

Я ответил согласием. Ронжин сказал по телефону Сухомлинову, что деньги он достанет (я просил не указывать, что даю я). На следующее утро Ронжин ко мне заехал и сказал, что денег давать не надо, что Сухомлинов уже где-то достал.

Однажды летом я встретил Сухомлинова на Б. Морской. Он меня спросил, откуда я иду. Я ответил, что обедал у Кюба и иду домой. (Моя семья была в деревне в Черниговской губернии.) "Какой вы счастливец! Можете себе позволить удовольствие пообедать в хорошем ресторане". На мой недоуменный вопрос: отчего же он не может себе этого также позволить, Сухомлинов ответил: "На себя лично я трачу не больше трех рублей в день. Завтракаю я теперь всегда в ресторане Экономического общества, а по вечерам ем колбасу с чаем. Ведь средств у меня нет никаких, а все, что возможно, я посылаю Екатерине Викторовне" (она была в это время в Египте, где лечила почки).

Вот эти данные создали во мне уверенность, что у Сухомлинова нет никаких средств, а все, что он получал и "наезжал", шло на жизнь и на жену.

Когда в 1915г. Сухомлинов был Государем смещен с поста военного министра и на его место был назначен Поливанов, я поехал к Сухомлинову. Принял он меня в своем кабинете; он был очень подавлен, прочитал мне рескрипт (скорей частное письмо), полученный от Государя. Он при этом сказал: "Государя я ни в чем винить не могу. Его заставили меня убрать. Ко мне же Его Величество относился и относится хорошо!" Затем, переменив тон, совершенно для меня неожиданно сказал: "Но, слава Богу, я не оказываюсь выброшенным на улицу, так как, к счастью, у меня есть приличный капитал" - "Какой капитал?", - невольно спросил я. "Да вот в этой папке лежат бумаги стоимостью в 700000 рублей", - при этом открыл один из ящиков стола и указал на какую-то папку.

Я, должен сознаться, совершенно растерялся и спросил: "Ваше высокопревосходительство, откуда же у вас эти деньги? Ведь вы сами мне говорили, что у вас нет никаких средств?" - "Да, у меня и не было никаких средств, но случай помог. Может быть, вы помните, у меня в гостиной висела очень старинная и очень красивая люстра. Досталась она мне очень давно, заплатил я за нее какие-то пустяки и совершенно не знал ее настоящей ценности. На эту люстру обратил внимание Утин и, зная мои финансовые затруднения, предложил ее продать любителю старинных вещей. Я согласился. Утину удалось продать ее за 75 000 рублей, и он мне передал эти деньги. Затем дней через десять после этого Утин зашел ко мне и предложил мне все эти 75 000 рублей пустить на покупку бумаг, которые, по его словам, в самом ближайшем будущем должны очень сильно подняться в своей цене. Утин не ошибся, и теперь эти бумаги стоят 700 000 рублей".

Возможно, конечно, что все это верно. Но невольно напрашивается вопрос: не получил ли какой-либо посредник выгоду каким-либо иным путем? Особенно вспоминая историю со станками.

Мне представляется, и я в этом даже совершенно убежден, что Сухомлинов никаких прямых взяток не брал, но... по легкомыслию и по не особенно стойким своим моральным качествам, мог идти на сомнительные дела, которые по Уголовному кодексу не являлись преступными.

Вспоминая Сухомлиновское дело и отрицая какое-либо предательство, необходимо отметить, что Сухомлинов отличался очень серьезным недостатком (особенно для военного министра), а именно, "недержанием языка". Он не мог что-либо сохранять в секрете; он должен был поделиться этим секретом с одним, а то и с несколькими лицами. Я знаю несколько случаев, когда Сухомлинов в гостиной, в присутствии совершенно посторонних лиц, рассказывал безусловно секретные вещи; я знаю, что он не имел никаких секретов от своей жены. При этих условиях вполне возможно, что проникавшие в различные гостиные шпионы или их агенты могли иногда услышать непосредственно от Сухомлинова или от других, слышавших это от Сухомлинова, какие-либо данные секретного характера.

стр. 98


Генерал Головин во всех своих статьях и книгах ругательски ругает Сухомлинова, выставляя его просто глупым, легкомысленным самодуром. Это, конечно, неверно. Что Сухомлинов был легкомыслен, это верно, но все же нельзя говорить, что за время пребывания Сухомлинова военным министром кроме вреда ничего не делалось. Делалось много, и работа велась большая, но много, конечно, было недочетов.

Сухомлинову прежде всего ставят в вину, что, как выяснила война, снабжение нашей армии было плохое и определился страшный недостаток боевых запасов, что Сухомлинов не предвидел потребности армии во время войны.

Но спрашивается - кто же правильно предвидел? Лучше всех оказались снабжены немцы, но и у них периодически чувствовался недостаток боевых припасов. Исправили они недочеты вследствие мощности своей промышленности.

У французов было вначале совсем плохо. Исправлены были недочеты отчасти также сильно развитой своей промышленностью и заказами в Англии и в Америке.

Хуже всех оказалось наше положение при крайне слабом развитии нашей отечественной промышленности. Получать же нам заказы из-за границы (только через Архангельск, а потом и через Владивосток) было чрезвычайно длительно и трудно. Во всем этом нельзя всю вину валить на Сухомлинова.

В бытность Мышлаевского начальником Генерального штаба у меня никогда не было с ним каких-либо недоразумений. Понимали мы друг друга с полуслова, и работа шла вполне успешно.

При Гернгроссе мы (начальники отделов) были, в сущности говоря, предоставлены самим себе. Хотя все шло гладко, но, конечно, при отсутствии руководства сверху все пошло, по сравнению с периодом Мышлаевского, замедленным темпом.

При Жилинском было хуже всего. Руководства с его стороны, в сущности говоря, не было, но при его властности и глубоком бюрократизме он лишал своих ближайших сотрудников инициативы, требовал докладов себе по самым пустым вопросам и, часто задерживая решения, тормозил и мертвил работу. Я его не любил.

Крупных столкновений у меня с ним не было, но я постоянно чувствовал какое- то недоверие и не всегда приязненное отношение. Я не составлял исключения: так себя чувствовали все его ближайшие сотрудники.

Накануне рассмотрения в Государственной думе нового Устава о воинской повинности, в Комиссии обороны Государственной думы мне было заявлено ее председателем, что центральные партии (октябристы и кадеты, октябристы- по настоянию кадет) договорились о том, что никаких принципиальных возражений по Уставу не будет, если военное ведомство согласится несколько расширить льготы по семейному положению. Ответ требовался к 10 часам утра следующего дня.

Из Думы я еду к Жилинскому; было начало 9-го часа вечера. От секретаря узнаю, что Жилинский сел обедать и отдал приказание никого и ни по какому случаю во время обеда не принимать. Я, поручив секретарю доложить Жилинскому, сейчас же после окончания обеда, что мне нужно его видеть по крайне срочному делу и что я приду в 9 часов вечера, пошел домой. В 9 часов вечера я был в служебном кабинете Жилинского. Секретарь мне сказал, что он все порученное доложил начальнику Генерального штаба, но что Жилинский сказал, что у него нет времени меня сегодня принять и что ему надо ехать в город.

Взбешенный, я тут же написал Жилинскому письмо с подробным изложением дела и просил его, независимо от часа его возвращения, протелефонировать мне или прислать за мной секретаря. Секретарю я сказал, чтобы он ждал Жилинского и передал ему мое письмо, когда вернется начальник Генерального штаба.

В первом часу ночи пришел ко мне секретарь Жилинского, сказал, что передал начальнику Генерального штаба письмо, но что последний сказал:

стр. 99


"Спешного нет ничего; идите спать". Утром в 8 часов я звоню по телефону Жилинскому. Узнав мой голос, он спросил, что мне нужно и что это за дело, из- за которого я так настойчиво хотел его видеть в неурочное время. Я на это говорю: "Ваше высокопревосходительство, я все изложил в письме, которое было вам вчера передано вашим секретарем". - "Я вашего письма еще не читал". - "Так я прошу вас прочитать; я сейчас буду у вас".

Иду к Жилинскому. Встречает он меня несколько смущенный и говорит: "Как же нам быть? У меня нет возражений, и я готов дать согласие, но ведь надо получить утверждение от военного министра".

Я тогда попросил разрешение проехать мне самому к военному министру. Жилинский согласился. Сухомлинов дал согласие, и к 10 часам утра я привез его ответ в Государственную думу.

Этот случай очень характерен и показывает, как Жилинский относился к делу: вне служебных часов он хотел жить исключительно для себя и ненавидел, если его беспокоили.

Произошло это весной 1912г., когда я провел по Мобилизационному отделу все вопросы, которые были мною намечены и в свое время одобрены Мышлаевским. Служить с Жилинским было для меня неприятно. В это время я получил предложение от начальника Канцелярии Военного министерства, Николая Александровича Данилова, принять должность помощника начальника Канцелярии Военного министерства вместо Янушкевича, назначенного начальником Академии Генерального штаба (Военной академии). Я согласился и "сбежал" от Жилинского. Правда, были и иные причины для перемены мною службы (о них я скажу дальше), но если бы начальником Генерального штаба был крупный человек, вроде Мышлаевского, я, вероятно, еще остался бы на посту начальника Мобилизационного отдела.

Теперь несколько слов о других старших начальниках.

Про Поливанова я уже говорил. Вначале мое с ним соприкосновение вызвало между нами довольно серьезные тренья. Поливанов был прекрасным и знающим работником, но я, по должности начальника Мобилизационного отдела (обязанного иметь все данные о состоянии неприкосновенных запасов армии и их пополнении), был с ним не согласен по вопросу о пополнении этих запасов и отпуске на это нужных кредитов. Поливанов считал, что существует план снабжения армии, который им якобы и проводился. Я же считал, что, в сущности, никакого плана нет; что ежегодные ассигнования кредитов распределяются по сметам главных довольствующих управлений без разделения на главные и на второстепенные нужды. Я считал, что надо прежде всего определить, без чего армия не может воевать и что должно быть сделано и заготовлено в первую очередь. Я считал, например, что без боевых припасов армия не готова к войне, а недостаток защитного цвета штанов или казенного обоза может быть заменен черными штанами мирного времени и обывательскими повозками и т. д.

Я подал по этому поводу доклад начальнику Генерального штаба, а последний доложил Сухомлинову, который со мной согласился и потребовал объяснения от Поливанова и начальников главных управлений. Поднялась буча, мною описанная в моих воспоминаниях.

Когда выяснилось, что я прав, Поливанов резко изменил ко мне свое отношение и впоследствии у меня с ним не было никаких недоразумений. Когда он был назначен военным министром, он предложил мне быть его помощником.

С Вернандером у меня отношения были вполне сносные; он мне доверял и всегда соглашался с моими докладами. Как помощник военного министра он был вообще слаб, но, как умный человек, не претендовал на руководство и не мешал делу. Вред, конечно, был тот, что начальники главных управлений им не объединялись и поливановского руководства работой не было и все пошло более медленным темпом. Вред Вернандера на посту помощника военного министра выявился во время войны, когда потребовалось проявить ему должную энергию и знания как лицу, объединяющему все довольствие армии. Он же оказался слабым и для этого бессильным.

стр. 100


Начальником Главного артиллерийского управления был генерал Кузьмин- Караваев.

Настоящий джентльмен, Кузьмин-Караваев был чрезвычайно обаятелен. Человек он был очень неглупый и, по-видимому, недурной строевой артиллерийский начальник. Но как начальник ГАУ он был чрезвычайно слаб. Не зная хорошо технических и хозяйственно-артиллерийских вопросов, не обладая никакими организаторскими способностями, он совершенно был непригоден стоять во главе ведомства. Здесь требовался начальник не только с обширными знаниями, но и с железной волей и твердым кулаком. Много проходило денег через руки старших чинов артиллерийского управления, много было соблазнов, много было случаев для недобросовестности и хищений (заказы тому или иному заводу, приемы на многомиллионные суммы различных предметов артиллерийского снабжения и т. п.). Прошлый период, когда легко было наживаться и который несколько отошел благодаря энергичной деятельности Ванновского (на посту военного министра), еще не был забыт. Старых деятелей, помнивших золотое время, было еще много; много было соблазнов и для новых деятелей. Правда, время было уже иное, взгляды переменились, контроль стал много строже, но все же возможностей оставалось еще много. Кузьмин-Караваев, сам безукоризненно честный, не мог, просто по чрезвычайно честным свойствам своего характера и полной доверчивости к людям, быть на страже технических и хозяйственных интересов ведомства; руководить работой он не мог.

На пост начальника ГАУ его провел великий князь Сергий Михайлович, сам занимавший пост генерал-инспектора артиллерии. Кузьмин-Караваев, высоко ценя и любя великого князя, был послушным орудием в его руках. Между тем великий князь, будучи прекрасным знатоком полевой артиллерии и отличным организатором боевой подготовки артиллерии (главным образом ему обязана русская армия тем, что наша полевая артиллерия во время мировой войны оказалась лучше подготовленной, чем австро-венгерская и была не хуже германской), был также недостаточно сведущ по многим техническим вопросам и совсем слаб был по хозяйственным вопросам. Между тем при властности своего характера, великий князь хотел всем руководить в артиллерийском ведомстве. При полной податливости Кузьмина-Караваева и вышло, что фактическим, но безответственным руководителем ГАУ был великий князь (он принимал доклады от всех начальников отделов ГАУ), а Кузьмин-Караваев, оставаясь ответственным лицом, фактически был исполнителем воли великого князя и прикрывал его от всяких неприятностей, покорно принимая на себя удары и Поливанова, и Государственной думы. Обстановка ухудшалась тем, что, при слабости знаний многих вопросов, они оба, и великий князь и Кузьмин- Караваев, попадали не только под влияние, но и в руки другим лицам, кои не всегда были добросовестными.

Начальником Главного военно-технического (инженерного) управления сначала был генерал Александров, а затем генерал барон фон дер Рооп. Оба они были не на месте. Генерал Александров хотя и знаком был с инженерными организационными и хозяйственными вопросами и был хорошо знаком с крепостными вопросами, но был чрезвычайно застенчивый и слабовольный. Руководить большим делом он не мог. Рооп был волевой, но дубоватый и мало был знаком с техникой своего Главного управления. Хорошо он знал только железнодорожное дело (на пост начальника главного управления он был назначен с места начальника Закавказской железной дороги). Руководить делом он хотел и пытался, но запутался, и все осталось в руках старых опытных военных инженеров, бывших начальниками отделов и даже отделений. А среди них были не только опытные, но "опытные" в кавычках.

Во главе Главного военно-санитарного управления стоял доктор Евдокимов - человек властный и знающий. Направлял дело он умело и твердо. Официально его обвиняли лишь в бюрократизме, но в действительности вся докторская среда не любила его за его строго консервативное и правое направление. Это отношение к нему либеральной докторской среды нашло

стр. 101


отражение в отношении к нему со стороны Думы. Там его очень и очень не любили.

Во главе Ветеринарного управления стоял хороший, знающий ветеринар (фамилию забыл), но очень плохой администратор и очень узкий человек.

Начальником Главного военно-учебного управления был Забелин (бывший до того начальником Канцелярии Военного министерства). Он был прекрасный администратор и очень волевой человек. Иногда его обвиняли в некотором бюрократизме и недостаточном знании педагогической части. При жизни великого князя Константина Константиновича (бывшего генерал-инспектором по военно-учебной части) Забелин иногда попадал в трудное положение из-за двойственности в подчинении: военному министру и генерал-инспектору.

Начальником Главного штаба был милый, но крайне несерьезный генерал Михневич. С ним очень мало считались. До него начальником Главного штаба был добросовестный, но бесцветный генерал Кондратьев.

Начальником Канцелярии Военного министерства был умный, знающий и очень ловкий генерал Николай Александрович Данилов. Но был он и довольно беспринципным: не в денежных делах (в этом отношении он был безукоризненным), а в вопросах, касающихся отношений с людьми и в смысле проведения дел; подтасовать факты, когда это было выгодно и способствовало проведению дела, он был мастер.

Наконец, генерал-инспекторами были: по кавалерии- великий князь Николай Николаевич, по военно-учебным заведениям- великий князь Константин Константинович (после его кончины этот пост не был замещен), по артиллерии - великий князь Сергий Михайлович и, незадолго до войны, во главе авиационного дела стал великий князь Александр Михайлович, инспектором по стрелковой части был генерал Зарубаев.

Положение о генерал-инспекторах было довольно неясно в смысле их отношений с военным министром. С одной стороны, они ему как бы подчинялись, но в то же время они непосредственно подчинялись Государю. В соединении с особым положением великих князей это вообще создавало атмосферу некоторой "безответственности". С этим никак не могла примириться Государственная дума (кроме правого крыла), и травля против "безответственных" генерал-инспекторов велась все время.

Все указанные выше лица были докладчиками у военного министра.

Таким образом, военный министр принимал непосредственно доклады от: 1. Начальника Генерального штаба. 2. Помощника военного министра. 3. Начальника Главного штаба. 4. Начальника Главного артиллерийского управления. 5. Начальника Главного военно-технического управления (инженерного). 6. Начальника Интендантского управления (Главного интенданта) 9 . 7. Начальника военно-учебных заведений. 8. Главного военно-санитарного инспектора. 9. Начальника Канцелярии Военного министерства. 10. Ветеринарного инспектора. 11. Инспектора по стрелковой части. 12, 13, 14. Трех генерал-инспекторов. Правда, последние на доклады не являлись, считая, что они подчинены непосредственно Государю, но все же периодически военному министру приходилось с ними встречаться и договариваться по различным вопросам.

При таком количестве докладчиков военный министр принимал доклады почти целый день, а утром до начала докладов и по вечерам должен был просматривать целые папки присланных письменных докладов и подписывать кучу всяких бумаг и приказов.

Кроме того он принимал периодически доклады от председателя Главной крепостной комиссии, председательствовал еженедельно (а то и два раза в неделю) на заседаниях Военного совета, иногда присутствовал на заседаниях Комитета Генерального штаба и ездил с докладами к Государю (не меньше раза в неделю). При этих условиях военный министр, имей хоть семь пядей во лбу, не мог бы добросовестно справиться с делом.

В бытность военным министром Милютина, а затем и Ванновского значительная часть работы объединялась начальником Главного штаба;

стр. 102


при Куропаткине же, прежде всего по свойствам характера последнего, все стало направляться и руководиться военным министром. Так пошло и дальше. Между тем армия увеличивалась, работы прибавлялось, а реорганизации управления не производилось (не считая временного выделения из ведения военного министра вопросов по Главному управлению Генерального штаба). Потребность в реорганизации военного управления назревала давно, но на нее не хотели или не могли решиться.

Из лиц, с которыми мне больше всего приходилось иметь дело по моей должности начальника Мобилизационного отдела и затем по службе в Канцелярии Военного министерства, были:

1) генерал-квартирмейстер Генерального штаба генерал Юрий Данилов (по прозванию Черный). Был он бесспорно человеком очень знающим, работоспособным, волевым и властным. Но в то же время он был человеком очень узким и бюрократом до мозга костей. Самомнение и самовлюбленность у него были громадные. При этом он был человеком недоброжелательным и даже злым.

Еще в капитанском чине, после перевода из штаба Киевского военного округа в Мобилизационный отдел Главного штаба, а затем будучи штаб-офицером Оперативной части Генерального штаба он обратил на себя внимание Куропаткина и стал последним выдвигаться. Некоторые его сослуживцы его прозвали "Маленький Куропаткин" - так он явно старался подражать во многом тогдашнему военному министру Куропаткину. Пройдя службу в качестве начальника Оперативного отделения Генерального штаба, он откомандовал пехотным полком и затем опять вернулся в Главное управление Генерального штаба, сначала на должность обер-квартирмейстера, а затем генерал- квартирмейстера. Он явно проходил "в дамки". Иметь с ним дело было чрезвычайно трудно. Все не соглашавшиеся с его взглядами испытывали его недоброжелательство и упорное нежелание отступить от мнений, хотя бы и явно для всех неправильных. У меня с ним были всегда очень корректные отношения, но близости никогда не было (хотя мы и были на "ты"). Столкновений (по служебным вопросам) было у нас несколько, но разрешались они всегда благополучно.

2) начальник Организационного отдела генерал Беляев (Михаил Алексеевич, впоследствии последний военный министр царского правительства). Его называли "микроб стен Главного штаба". Дело свое знал, был очень хороший работник, но бюрократизм его доходил Бог знает до каких пределов. С подчиненными был сух и суров, перед начальством низко склонялся. Всякое желание начальства (даже явно нелепое или незаконное) было для него законом. Он и подумать не смел о возможности противоречить начальству, а особенно военному министру.

3) начальник отдела военных сообщений был генерал-лейтенант Добрышин. Человек он был знающий, но "чиновник" и очень трудно шедший на какие-либо новшества. Жена его имела приличные средства, и он получал приличное содержание (считая всякие добавочные: как член Комитета Добровольного флота, за участие в заседаниях по Министерству путей сообщения, всякие разъездные и проч.). Он любил петербургскую жизнь и широко ею пользовался: приемы, обеды, вечера, театры и проч. Все это не создавало атмосферы для напряженной работы, и, действительно, работа по управлению военных сообщений шла довольно тихим и спокойным ходом. Кажется, в 1911 или 1912г. он был заменен генерал-майором Сергеем Александровичем Ронжиным, выдвинутым Сухомлиновым. Ронжин был умным, знающим и не боящимся работы человеком. Он внес свежую струю в работу Управления военных сообщений. Я с ним был очень дружен, а иметь с ним дело по службе было очень приятно.

4) дежурный генерал Главного штаба генерал Петр Константинович Кондзеровский. Имел я с ним дело по вопросам аттестации начальников местных бригад и воинских начальников. Кроме того, мне приходилось очень часто заседать с ним в различных комиссиях, были мы близки и домами.

Петр Константинович был удивительно чистым и высоких моральных качеств человеком. В служебном отношении он был отличным и знающим

стр. 103


работником. Для офицерского состава русской армии он делал все что мог. Все приезжавшие в Петербург офицеры всегда находили в нем самое сердечное отношение, уходили от него успокоенными и в большинстве случаев удовлетворенными. "Законность" была его отличительной чертой. Но эта же "законность" иногда производила впечатление некоторой сухости и отдавала бюрократизмом. Я бы сказал, что, проводя "законность", Петр Константинович не был достаточно широк и иногда "форме" придавал большее значение, чем самой сути дела. Это, пожалуй, было его единственным недостатком. Но, с другой стороны, это же предохраняло его и все его действия от какого-либо произвола.

Опыт войны показал, что П. К. Кондзеровский, проводя принцип "законности", был грешен в двух направлениях:

а) Выдвижение достойнейших - было при нашей системе почти невозможно. Принцип старшинства (то есть той же законности) убил выдвижение вперед талантливых. За время войны это мы сильно ощущали, и много талантливых людей осталось в тени и не получило возможности выдвинуться на первые места, в то время когда старшие, командовавшие корпусами, а иногда и выше, были по своим качествам ниже среднего.

б) Награждение за отличия было поставлено плохо: то есть хорошо для мирного времени и очень плохо для военного времени. Награждения за отличия в боях давались иногда через полгода, а иногда и много позже после отличия. Случалось, что отличия не дожидались: офицеры, которых застигала смерть в бою после отличия, за которое они были представлены за несколько месяцев перед тем.

Особенно же это касалось "георгиевских" отличий, Георгиевских крестов и Георгиевского оружия. В основу награждения Георгиевскими отличиями была поставлена система строгой проверки подвига и свидетельство сослуживцев. Это было, конечно, правильно, но эта система в применении к старшим (начиная от командиров полка) грешила тем, что требовалось свидетельство подчиненных, а при награждении начальников дивизий и выше вопрос об их награждении передавался на рассмотрение петербургской Георгиевской думы, где не чувствовалось пульса фронта и где решения выносились часто и произвольные и пристрастные.

5) генерал Лехович (сначала начальник отдела, а затем помощник начальника ГАУ 10 ). Человек очень порядочный и отличный работник, но был пропитан до мозга костей традициями ГАУ: все выставлять в благоприятном для артиллерийского ведомства свете и скрывать все недочеты. Работать с ним из-за этого было трудно и требовалось много усилий заставить его понять, что общее благо не допускает скрытия недочетов.

6) помощники главного интенданта генералы Богатко и Егорьев. Оба честные и хорошие работники, но безвольные и простые передатчики указаний волевого генерала Шуваева. Поэтому я, несмотря на хорошие с ними отношения, старался иметь дело непосредственно с Шуваевым.

Из моих подчиненных по Мобилизационному отделу отмечу только некоторых.

Когда я принял Мобилизационный отдел, то помощника начальника отдела по штатам не существовало. В случае отсутствия начальника отдела его замещал один из делопроизводителей (начальников отделений). Я признал этот порядок недопустимым, так как начальнику отдела приходилось иногда уезжать из Петербурга на продолжительный срок и на время его отсутствия работа в Мобилизационном отделе замирала. Генерал Мышла-евский со мной согласился, и в спешном порядке была создана должность помощника начальника Мобилизационного отдела. Передо мной встал вопрос о том, кого взять на эту должность. Из офицеров Генерального штаба, знавших хорошо мобилизационное дело, я видел только одного: бывшего старшего адъютанта мобилизационного отделения штаба Варшавского округа полковника Николая Николаевича Стогова. Но взять его с должности делопроизводителя по оперативной части Управления генерал-квартирмейстера (куда он недавно перед тем был назначен) вызвало бы серьезные трения с генералом Ю. Даниловым. Кроме того, хотелось на эту

стр. 104


должность взять лицо, уже откомандовавшее полком, которое могло остаться в Мобилизационном отделе на продолжительное время, а Стогов полком еще не командовал.

После долгих размышлений я остановился на командире Ровненского полка Сергее Константиновиче Добророльском, которого я знал еще со времени Николаевского инженерного училища. Я знал его за умного и добросовестного работника, а незнанием им мобилизационного дела я решил пренебречь, считая, что под моим руководством он скоро его познает.

В выборе я не ошибся, и он был для меня хорошим помощником. Впоследствии, на войне, он оказался довольно слабым строевым начальником (командовал дивизией). В период гражданской войны, будучи военным губернатором Черноморской губернии, запутался в любовных делах и был Деникиным отстранен от должности. Наконец после эвакуации Крыма перешел к большевикам. По полученным из СССР известиям, в 1930 г. скончался.

Для знавших его - переход его к большевикам явился полной неожиданностью и вызвал не только негодование, но и полное недоумение. В действительности же, как и в истории с Бонч-Бруевичем, в этом его поступке доминирующую роль сыграло обиженное самолюбие. Он был оскорблен, что Деникин его отстранил от должности, а Врангель не привлек к работе. Обиженный, он перешел к большевикам. Этому в значительной степени способствовало и то обстоятельство, что как раз в это время "менял фронт" и переходил к большевикам генерал Борисов (один из ближайших друзей М. В. Алексеева и один из его ближайших сотрудников по оперативной части, как до войны, так и во время последней), который вообще имел большое влияние на Добророльского.

Из моих подчиненных ярко выделялся только один: это Александр Михайлович Крымов. Остальные, как например, Русланович, Кирпотенко, Лебедев (Павел Павлович - пошел служить большевикам), Романовский (заместивший меня во время гражданской войны в должности начальника штаба Добровольческой армии, а до того бывший у меня генерал-квартирмейстером, как в Ставке, так и в первый период борьбы с большевиками) и другие были хорошими работниками, хорошими исполнителями, но ничем особенным не отличались. Из них Романовский (Иван Павлович) был живей других. Крымов же был очень яркой фигурой. За что бы он ни брался, он во все вносил свое "я". Он был не всегда сдержан и не всегда хорош по "письменной части", но был безусловно талантлив и при разработке различных вопросов всегда вносил в дело новые и оригинальные мысли.

Я понимал, что для Крымова надо скорей пройти ценз командования полком и выйти на более широкую строевую дорогу. Я его уговорил воспользоваться представившимся случаем и принять в Забайкальской области казачий полк. Он меня послушался и это помогло ему выдвинуться и во время войны командовать Забайкальской казачьей дивизией (генерал Врангель был у него бригадным командиром).

(Продолжение следует)

Примечания

1. Евгений Карлович.

2. Издание Отто Кирхнер.

3. По строевой и но командной части, как показала впоследствии война, Мышлаевский оказался более чем слаб.

4. Начальник Главного штаба при сохранении в его ведении Мобилизационного и Организационного отделов мог вставлять палки в колеса и действовать через военного министра.

5. Впрочем, против этого мероприятия были очень веские соображения.

6. Но надо сказать, что Сухомлинов в частных разговорах говорил, что он вообще за

стр. 105


упразднение крепостей. Эти разговоры и вызвали впечатление, что Сухомлинов хотел упразднить все крепости.

7. Еще раньше проект сметы рассматривался в комиссии под председательством начальника Канцелярии Военного министерства - для предварительного разъяснения недоразумений, возникавших у представителей Министерства финансов и Государственного контроля.

8. Он же в это время исполнял должность начальника Генерального штаба.

9. Я забыл сказать выше про главного интенданта. Таковым при мне был генерал Шуваев. Как главный интендант он был вполне на месте. Дело знал очень хорошо, был чрезвычайно энергичен и умел действительно направлять дело. Будучи сам безукоризненно честным в денежном отношении, он сумел дело поставить так, что никаких серьезных хищений при нем в интендантском ведомстве не было и снабжение армии по части интендантского ведомства было при нем поставлено хорошо, как в мирный период, так и после начала мировой войны.

10. После революции был последним начальником ГАУ перед большевицким переворотом.


© biblio.kz

Permanent link to this publication:

https://biblio.kz/m/articles/view/Очерки-из-моей-жизни-2021-04-13

Similar publications: LRussia LWorld Y G


Publisher:

Казахстан ОнлайнContacts and other materials (articles, photo, files etc)

Author's official page at Libmonster: https://biblio.kz/Libmonster

Find other author's materials at: Libmonster (all the World)GoogleYandex

Permanent link for scientific papers (for citations):

А. С. Лукомский, Очерки из моей жизни // Astana: Digital Library of Kazakhstan (BIBLIO.KZ). Updated: 13.04.2021. URL: https://biblio.kz/m/articles/view/Очерки-из-моей-жизни-2021-04-13 (date of access: 08.05.2021).

Publication author(s) - А. С. Лукомский:

А. С. Лукомский → other publications, search: Libmonster KazakhstanLibmonster WorldGoogleYandex


Comments:



Reviews of professional authors
Order by: 
Per page: 
 
  • There are no comments yet
Related topics
Publisher
Казахстан Онлайн
Астана, Kazakhstan
75 views rating
13.04.2021 (25 days ago)
0 subscribers
Rating
0 votes
Related Articles
Г. РИПКА. ФЕВРАЛЬСКАЯ ТРАГЕДИЯ. СВИДЕТЕЛЬСТВО НЕПОСРЕДСТВЕННОГО УЧАСТНИКА
Catalog: История 
3 days ago · From Казахстан Онлайн
РАЗВЕДКА РОССИИ О ЯПОНСКОМ ВОЕННОМ ВЛИЯНИИ В КИТАЕ НА РУБЕЖЕ XIX - XX ВЕКОВ
Catalog: История 
3 days ago · From Казахстан Онлайн
ДОНЕСЕНИЯ Л. К. КУМАНИНА ИЗ МИНИСТЕРСКОГО ПАВИЛЬОНА ГОСУДАРСТВЕННОЙ ДУМЫ, ДЕКАБРЬ 1911 - ФЕВРАЛЬ 1917 ГОДА
Catalog: История 
3 days ago · From Казахстан Онлайн
Этноконфессиональные группы во всемирной истории
4 days ago · From Казахстан Онлайн
МИРСАИД СУЛТАН-ГАЛИЕВ
Catalog: История 
5 days ago · From Казахстан Онлайн
КАВКАЗСКАЯ ВОЙНА: АЛЬТЕРНАТИВНЫЕ ПОДХОДЫ К ЕЕ ИЗУЧЕНИЮ
Catalog: История 
6 days ago · From Казахстан Онлайн
МИССИЯ ДЖ. МАРШАЛЛА В КИТАЙ И СОВЕТСКО-КИТАЙСКО-АМЕРИКАНСКИЕ ОТНОШЕНИЯ
8 days ago · From Казахстан Онлайн
ТАЙНА СМЕРТИ ЛЕНИНА
Catalog: История 
8 days ago · From Казахстан Онлайн
БОЛЬШЕВИКИ В ГИЛЯНЕ: ПРОВОЗГЛАШЕНИЕ ПЕРСИДСКОЙ СОВЕТСКОЙ РЕСПУБЛИКИ
Catalog: История 
8 days ago · From Казахстан Онлайн
ЯПОНО-ТИБЕТСКИЕ ОТНОШЕНИЯ В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ XX ВЕКА
Catalog: История 
9 days ago · From Казахстан Онлайн


Actual publications:

Latest ARTICLES:

BIBLIO.KZ is a Kazakh open digital library, repository of author's heritage and archive

Register & start to create your original collection of articles, books, research, biographies, photographs, files. It's convenient and free. Click here to register as an author. Share with the world your works!
Очерки из моей жизни
 

Contacts
Watch out for new publications:

About · News · For Advertisers · Donate to Libmonster

Kazakhstan Library ® All rights reserved.
2017-2021, BIBLIO.KZ is a part of Libmonster, international library network (open map)
Keeping the heritage of Kazakhstan


LIBMONSTER NETWORK ONE WORLD - ONE LIBRARY

US-Great Britain Sweden Serbia
Russia Belarus Ukraine Kazakhstan Moldova Tajikistan Estonia Russia-2 Belarus-2

Create and store your author's collection at Libmonster: articles, books, studies. Libmonster will spread your heritage all over the world (through a network of branches, partner libraries, search engines, social networks). You will be able to share a link to your profile with colleagues, students, readers and other interested parties, in order to acquaint them with your copyright heritage. After registration at your disposal - more than 100 tools for creating your own author's collection. It is free: it was, it is and always will be.

Download app for smartphones