1 мая 1924 родился писатель Виктор Петрович Астафьев (1 мая 1924 – 29 ноября 2001).  Мощь его фигуры в литературном процессе советской эпохи была очевидна, что послужило причиной множества официальных наград и лауреатских званий. Он неоднократно получал Государственные премии СССР, а затем награды РФ. В мае 2024 года литературная общественность отмечала столетие со дня его рождения.  

     Хочется поговорить о его книгах, вызванных писательским осмыслением нашей жизни, народных судеб и сути человеческой природы, попросту и серьёзно, без въевшегося в нас ироничного «всезнания» и чувства превосходства современного человека. И прислушаться к тому, что хотел нам сказать – и говорил своими книгами – писатель.

    Дело в том, что поистине мощная фигура Виктора Астафьева не вписывается ни в какое из направлений и течений русской прозы советских и постсоветских времён, несмотря на постоянные упоминания имени Астафьева советской литературной критикой во всех значительных писательских «обоймах». Войдя в литературу одновременно с авторами «деревенской» и «военной» прозы, публикуясь в оттепельные и последующие времена, Виктор Астафьев всегда как-то «выбивался из ранжира», существовал индивидуально и вполне независимо, хотя  временами и сходясь или просто перекликаясь в чём-то с писателями-современниками, представителями этих обозначенных литературной критикой тех времён течений. Его новые произведения встречали внимание и интерес, но скорее читательский, чем литературно-критический.  

    Виктор Астафьев не вписался в беловскую ветвь «деревенской прозы», центром которой был идеальный (и идеализированный) образ патриархального крестьянина с его крестьянской вселенной, устроенной якобы изначально по принципу «лада». Не вписался, несмотря на его «Последний поклон» с центральным образом бабушки Катерины Петровны или на удивительную, не переоценимую ни в какие времена «Оду русскому огороду» (или даже на гремевшую в своё время «Царь-рыбу»). Почему? А, наверно, потому, что его концепция нашей действительности, нашего прошлого и настоящего, нашей жизни и места человека в ней (заметьте: просто человека, а не именно крестьянина, не «естественного, природного человека»!) была иной, чем у Василия Белова. Хотя в образе Акима из «Царь-рыбы» Астафьев отдал дань исследованию образа «природного человека», якобы в силу своего единения с природой хранящего в себе всё лучшее, необходимое для жизни в любые времена. Но, обратите внимание: исследованию, а не восхищению…

    Рассказы, повести и романы Виктора Астафьева о войне (по конкретной тематике – Великой Отечественной) никак не могли быть включены не только в официально-парадную литературу о победителях, но и в достаточно проблемную прозу, представленную, например, именами Юрия Бондарева («Тишина», «Берег») или Бориса Васильева («В списках не значился», «А зори здесь тихие»). Хотя с этими и иными авторами времён «лейтенантской прозы» (60-е годы ХХ века) во многом он солидарен, можно говорить о схожести авторского видения некоторых проблем. Но всё же его видение гораздо ближе тому, которое представлено чуть более старшими, чем он: Виктором Некрасовым («В окопах Сталинграда», Вячеславом Кондратьевым («Сашка», «Отпуск по ранению»), Константином Воробьёвым («Это мы, Господи»), Булатом Окуджавой («Будь здоров, школяр»).

     Это отличие от иных, эта яркая писательская индивидуальность особо высветилась в книгах Астафьева о послевоенной действительности: «Людочка», «Печальный детектив»…

    Астафьев всегда шёл дальше других. Для него не было ни запретных тем и пределов, ни «внутреннего редактора», язвительно осмеянного Александром Твардовским в его поэме «За далью – даль». В этом он близок Василию Гроссману, Владимиру Тендрякову, Александру Солженицыну (которому, кстати говоря, очень сочувствовал и писал о его романах «Раковый корпус» и «В круге первом»).

     И было в астафьевском подходе к исследованию жизни и человека нечто такое, чего почти не касался никто другой из писателей. Может, со времён Достоевского или позднего Толстого. Название этому явлению – толстовское: «власть тьмы».

      Нет-нет, писал Астафьев не только об этом. Писал и о добром и хорошем. Но о хорошем писали и другие. А о том, что обычно остаётся как бы «в тени» – преимущественно он. Несмотря на официальные награды и Государственные премии.

    Жаль, если уходит в прошлое такой тип писательского и читательского сознания. Сознания, которое, размышляя над имеющим место реальным жизненным негативом, не внешних врагов ищет, а к самому себе и к своему народу обращает вопросы: люди, а почему у нас так, почему мы так живём? Почему мы такие? Что сделать нам с самими собой – и с самим собой каждому из нас? Мы привыкли к такой жизни? К таким самим себе? А почему? Зачем?

      Вспомните «Людочку», страшное содержание повести и её жуткий финал. И авторское: «Зачем же история эта, тихо и отдельно ото всего, живет во мне и жжёт моё сердце? Может, всё дело в её удручающей обыденности, в ее обезоруживающей простоте?».

      Вот об этом и размышляет он в каждой своей новой вещи, об этой удручающей обыденности зла и грязи в людской жизни, когда люди, будучи отчасти и сами виноваты в распространённости этого зла и этой грязи в себе и вокруг себя, тем не менее так и живут в этом всём – в силу привычки, распущенности или ещё каких-то иных причин, – а автора это «удручает» и подвигает на поиски ответа. В союзе с читателем. Сродни известному чеховскому молоточку…

    Его книги трудно читать: в них много боли. За жизнь народа, за отношение к нему со стороны власть предержащих, за облик народа. Много возмущения. Я слышала мнение о нём: «Злой писатель». Да нет, не злой. Просто разум и сердце не выдерживают «власти тьмы» и её обыденности, не хотят мириться с этим, не выработалась привычка к такому, отсюда и страстность. Желание, чтобы люди вгляделись в себя и устремились к свету, к самосовершенствованию.

  Вот это и вызывало обычно некоторое смущение советской литературной критики, её растерянность, а порой прямое осуждение, обвинение в сгущении «теневых элементов»,  в преувеличении роли, места и сущности зла в нашей жизни, в облике советского человека – или даже нашего народа (из глубин которого он сам вышел!).

     Да, есть такая своеобразная любовь-ненависть, со времён Некрасова жгущая души иным людям.

    Виктор Астафьев знал нашу жизнь, как никто другой. Сама его биография – свидетельство этому. Она доступна – и в Википедии, и в биографических очерках о нём. Он сохранил благодарность к тем, кто, встретившись на его жизненном пути, сумел убедить его, несмотря на все «мерзости жизни» (говоря горьковским языком), в том, что главное для человека – оставаться человеком. Не зверем, не животным, а разумным существом с добротой в сердце. Об этом – весь его «Последний поклон» с благодарной памятью о бабушке Катерине Петровне, учившей мальчика доброте. Незабываемый после первого же прочтения.

    Астафьев на всю жизнь остался в своей Овсянке, не перебираясь даже в периоды славы и признания в столицу со всеми её столичными благами.

     А какой он замечательный знаток природы! Какая любовь к родной земле пронизывает все его тексты, строит, питает их. Он знает названия каждой травинки, он находит слова для описания любого кусочка родной земли, её трав и цветов, её птиц, зверей, рыб, её тайги и рек, ручьёв и сопок в любую погоду и любое время года, её закатов и восходов...

    И ещё одно. В его биографию жестоко вломилась война (вторая мировая, Великая Отечественная). Молодой сибиряк в числе сотен тысяч других советских людей самоотверженно защищал родную землю. И всей душой желал мира, который, по логике мысли советских солдат, должен был бы на века наступить после этой жестокой освободительной войны, осознанной, тем не менее, в силу понесённых народом жертв, в качестве народной трагедии. А потом написал об этом в книгах. Не однажды сюжеты его произведений отражали столкновение интересов личности и интересов войны, столкновение любви и смерти. Кто и что сильнее? Что представляет собой война как средство разрешения проблем? Те, кому выпало жить в военное время, познали это на себе. Познал и Виктор Петрович Астафьев. Вспомним трагическое содержание и трагический финал повести «Пастух и пастушка». Первая часть повести заканчивается описанием гибели старика и старухи, которые до войны пасли колхозный табун. Мирная деревенская жизнь уничтожена войной, убиты пастух и пастушка: «они лежали, прикрывая друг друга, обнявшись преданно в смертный час»... А далее по ходу сюжета повести тяжкие испытания и тяжкие раздумья уводят в небытие и молоденького лейтенанта Бориса Костяева, умирает он в санитарном вагоне от пустячной раны, и не сохраняют его для жизни ни любовь Люси к нему, ни его собственная любовь к Люсе… Таков жестокий вариант «современной пасторали», как называет её автор, имея в виду жанр. Выводы читатель в состоянии сделать сам.  

    В произведениях Астафьева всегда ощущался глубокий философский подтекст, нравственно-философский смысл. Есть он и в более позднем астафьевском романе «Прокляты и убиты», первая книга которого («Чёртова яма») создана в 1990-м – 1992-м гг., а вторая («Плацдарм») – в 1992 – 1994-м. Роман в своё время широко обсуждался читателями и критикой, вызвав самые разноречивые мнения, в том числе и мнение об изображении писателем катастроф и драм Великой Отечественной войны как наказания Божьего за падение советского народа в «чёртову яму» атеизма… Так ли замышлялся роман? Об этом знал только сам писатель. Поиск Бога тоже можно вести по-разному, особенно, если держать в памяти главные заповеди Христа… Ведь ещё Андрей Платонов заметил когда-то, что «человек остался без Бога, а Бог – без человека»… Выходит, оба нужны друг другу – и Бог, и человек. Только человек, а не человекоподобное существо… А роман-то тоже ведь о людях: о людях, оказавшихся в экстремальной ситуации, об их вовлечённости в трагические для страны и для себя обстоятельства, – об отношении людей (причём находящихся на разных уровнях «социальной лестницы») к этой ситуации, к себе, к другим, к родине, к народу, к «малым мира сего», к проблеме как государственных, так и личных интересов, к средствам достижения цели, к человеческой жизни в условиях мира и в условиях войны; о восприятии разных сфер человеческого долга, о понятиях справедливости и совести, самой человечности… Изображённая писателем в романе панорама так широка, что очевидно: и этот роман вписывается в общий контекст жизненных астафьевских размышлений о «власти тьмы» и о её следствиях.

     Раздумья о жизни и о людях никогда не оставляли писателя. Времена-то кончаются наступлением новых, а народ – люди! – и человек остаются. Какими?.. Какую дальнейшую жизнь они будут строить?.. На какой основе? И как строить? Строить-то трудней, чем разрушать...  

     Человеку свойственно искать причины негатива и пути выхода из него. Это делал всю свою жизнь в творчестве и Виктор Астафьев.

     «Нет мне ответа» – названа одна из книг Астафьева, – «эпистолярный дневник 1952 – 2001».

     Всё творчество Виктора Астафьева обращено к людям – нынешним и в будущее. Жаль будет, если молодое поколение, убеждённое в «несовременности», например, «Последнего поклона» с его эпопеей ушедшей в прошлое народно-крестьянской жизни или «Царь-рыбы» с её противопоставлением «природного человека» «городскому жителю» с философией туриста, оставит без внимания произведения Виктора Астафьева. Жаль будет, если оно будет судить о писателе не по его написанным кровью сердца книгам. Ведь та же «Царь-рыба» – повесть, в чём-то родственная – по размаху, по проблематике, по вниманию к человеку – Хемингуэю. Но дело не в схожести с мировыми авторитетами. Просто нельзя не прочесть  ни «Последнего поклона» с вечно живым образом бабушки Катерины Петровны, ни «Людочки», ни «Печального детектива», ни «современной пасторали» «Пастуха и пастушки», ни «Звездопада», ни прочих глубоко жизненных повестей, рассказов и романов этого писателя. Не потому, что некоторые из этих произведений в своё время были награждены Госпремиями. А потому, что право было общественное мнение, учитывая которое, присуждались эти награды. И потому, что все книги Астафьева побуждают к размышлениям. Не к сотворению мифов, а к раздумьям о реальности. О жизни, о том, что такое «народ», о людях, о человеке. О нас. 

     G. Zlenko

Permanent link to this publication: