1 февраля 2025 г. исполнился 141 год со дня рождения Евгения Замятина (1884 – 1937). Имя Замятина и его литературные произведения получили широкую известность во всём мире: Евгений Иванович Замятин, инженер-кораблестроитель по специальности, – автор проблемных повестей и рассказов, публицист и критик 10-х – 20-х годов ХХ века, знаток классической и современной ему литературы, новатор в области литературного стиля, автор знаменитого романа «Мы», оказавшего влияние на развитие не только русской, но и зарубежной прозы (традиции Замятина продолжили Олдос Хаксли и Джордж Оруэлл).

     В 2005 году я опубликовала свою работу о Замятине и его романе «Мы». Ныне мне хочется предложить некоторые её страницы здесь, несмотря на прошедшее двадцатилетие и массу новых интерпретаций великого романа. Я практически не внесла в неё коррективов, ибо моя концепция замятинского романа в основной её сути не изменилась…

     Жизненный и творческий путь Замятина – путь человека неординарного, смелого, решительного, прозорливого, наделённого острым умом и чувством собственного достоинства, путь честного российского интеллигента, далеко не равнодушного к судьбам своей родины и своего народа, путь человека культуры, носителя культуры, путь талантливого писателя-новатора, просветителя и творца.

     В продолжение первых лет после Октябрьской революции 1917 года Замятин печатал публицистические статьи в российской прессе (иногда – под псевдонимом «Мих. Платонов»). В своих статьях он не обходил стороной отдельные моменты деятельности большевиков — цензуру, красный террор, отмену смертной казни в России и другие события, критиковал политику большевистского правительства во время Гражданской войны. Это стало основанием для его политического преследования властями. В марте 1919 года он был арестован. Вопрос о его высылке дважды обсуждался на Политбюро, но в ту пору он был отпущен «без последствий».

     Замятин играл большую роль в тогдашнем литературном процессе. После Октябрьской революции он организовал в петроградском Доме Искусств класс художественной прозы, а затем создал Литературную студию и сам читал лекции по истории литературы. Из его слушателей вскоре выделилась группа молодых одарённых писателей «Серапионовы братья» (Лев Лунц, Илья Груздев, Михаил Зощенко, Константин Федин, Всеволод Иванов, Вениамин Каверин, Николай Тихонов, Николай Никитин, Михаил Слонимский, Елизавета Полонская).

     В 1921 году рукопись романа Замятина «Мы», написанного в 1920-м году, была отправлена автором в Берлин для публикации издательством Зиновия Исаевича Гржебина, с которым (издательством) Замятин был связан договорными отношениями. Издательство, как известно, передало копию рукописи в США для перевода и издания на английском языке. В России советская цензура усмотрела в романе скрытую издёвку над коммунистическим строем и запретила публикацию произведения. Были для запрета и иные политические причины, но я не буду вдаваться в них, ибо моя задача состоит в другом.

     В 1922 году имя Замятина по формальным причинам (публикация рассказа «Арапы» в «Петербургском сборнике») было включено в списки на высылку из Советской России, а 17 августа он был арестован. С резолюцией «высылка отсрочена до особого распоряжения» Замятин провёл почти месяц в тюрьме ГПУ, однако, благодаря стараниям друзей (в частности, Юрия и Елены Анненковых), приговор был отменён.

     Роман «Мы» был издан на английском языке в 1925 году в Нью-Йорке, а затем последовали зарубежные издания романа на чешском (1927) и французском (1929) языках. Эти переводы заметно повлияли и на европейскую литературную жизнь, и на судьбу самого Замятина.

     В 1929 году советским издательством «Федерация» был приостановлен на четвёртом томе выпуск собрания сочинений писателя. Последовала жёсткая критика и травля писателя. В 1929 году Замятин заявил о выходе из тогдашнего Союза писателей, а в июне 1931 года написал письмо И. В. Сталину, прося разрешить ему выезд за границу. Вот цитаты из этого письма:

     «Мое имя Вам, вероятно, известно. Для меня, как для писателя, именно смертным приговором является лишение возможности писать, а обстоятельства сложились так, что продолжать свою работу я не могу, потому что никакое творчество немыслимо, если приходится работать в атмосфере систематической, год от году все усиливающейся, травли.

     Я ни в какой мере не хочу изображать из себя оскорбленную невинность. Я знаю, что в первые 3-4 года после революции среди прочего, написанного мною, были вещи, которые могли дать повод для нападок. Я знаю, что у меня есть очень неудобная привычка говорить не то, что в данный момент выгодно, а то, что мне кажется правдой. В частности, я никогда не скрывал своего отношения к литературному раболепству, прислуживанию и перекрашиванию: я считал – и продолжаю считать – что это одинаково унижает как писателя, так и революцию. Если я действительно преступник и заслуживаю кары, то все же, думаю, не такой тяжкой, как литературная смерть, и потому я прошу заменить этот приговор высылкой из пределов СССР – с правом для моей жены сопровождать меня. Если же я не преступник, я прошу разрешить мне вместе с женой, временно, хотя бы на один год, выехать за границу – с тем, чтобы я мог вернуться назад, как только у нас станет возможно служить в литературе большим идеям без прислуживания маленьким людям, как только у нас хоть отчасти изменится взгляд на роль художника слова» (1, с. 310-311).

     Благодаря ходатайству М. Горького, он получил положительный ответ.

     В ноябре 1931 года Замятин уехал — сначала в Ригу, затем в Берлин, откуда в феврале 1932 года перебрался в Париж. Вернуться ему было не суждено: он умер в Париже 10 марта 1937 года, в возрасте всего лишь 53 лет.

     Ныне среди самых заметных «возвращённых» произведений литературы ХХ века – роман Замятина «Мы».

     Он многим уже не кажется актуальным, занимая в представлениях современного читателя место романа «о революции». Между тем, это, скорее, роман о взаимоотношениях государства и человека; а поэтика романа странным образом предвосхищает художественные достижения литературы постмодернизма. И с этой точки зрения Замятин актуален и интересен сегодня…

     Попробуем вглядеться в замятинский роман с предложенных позиций.

     Роман Е. Замятина «Мы» рассматривался в критике и литературоведении как сатирическая утопия (Ю. Тынянов), как социальная утопия (В. Шкловский), как художественный памфлет на советскую действительность (А. Воронский), как антиутопия (литературоведение последних десятилетий), как фантастический роман в традициях Г. Уэллса (И. Сухих). Обстоятельства его создания, запрещения и публикации обусловили его восприятие в свете борьбы против тоталитаризма. Общим местом работ о романе стало указание на его «нацеленность на реальную практику революционных преобразований в России» (2, с. 45), на «симпатию, с которой изображена в романе горсточка отважных бунтовщиков» (3, с. 45), на то, что «фантастический памфлет «Мы» – это дерзкая, но естественная мечта о счастье свободы» (4, с. 63).

     Однако политизация общественного сознания в эпоху 20-х годов ХХ века, когда роман был издан за границей и осуждён в СССР, а также в эпоху конца 80-х годов ХХ века, когда роман пришёл к нам, помешала увидеть в нём не политический, а социально-нравственный смысл, без сомнения, вложенный в него автором. Между тем, Замятин упорно указывал: «Написанный в 1919 – 1920 г.г. утопический роман «Мы» – в первую голову представляет собою протест  <против> какой бы то ни было машинизации, механизации человека» (5: Письмо К. Федину от 21.03.25, с.  82.); «Этот роман – сигнал об опасности, угрожающей человеку, человечеству** от гипертрофированной власти машин и власти государства – всё равно какого» (Интервью французскому журналисту Ф. Лефевру; цитир. по: 6, с. 391.). Если первое объяснение было не принято во внимание по той причине, что его сочли «оправдательно-оборонительной акцией» (оно дано в 1925 г. в СССР), то второе заслуживает доверия, ибо дано уже в 1932 г. за границей. Поэтому я оставлю в стороне отношение «еретика» Замятина в 20-е – 30-е годы к явлению «мировой революции» и способам её «приближения», а также те сюжетные коллизии и образы (например, возможный политический смысл образа «Интеграла»), которые будут вновь провоцировать рассмотрение политических аспектов в намерениях романиста, а уделю основное внимание аспектам философско-этическим, аспектам морали и нравственности, отразившимся в этом романе. Смысл романа, как представляется, глубже и обширнее чисто политических вопросов.

     Попытаемся взглянуть на роман в свете замятинских акцентов. Для этого сначала обратимся к публицистике Замятина 1919 – 1920 годов, то есть эпохи создания романа.

     Первое, что обращает на себя внимание: неотъемлемой чертой этой публицистики является гуманистический пафос. Статья «Завтра»: «Тот, кто нашёл свой идеал сегодня, – как жена Лота, уже обращён в соляной столп, уже врос в землю и не двигается дальше. Мир жив только еретиками: еретик Христос, еретик Коперник, еретик Толстой. Наш символ веры – ересь. <…> Сегодня – отрицает вчера, но является отрицанием отрицания – завтра: всё тот же диалектический путь, грандиозной параболой уносящий мир в бесконечность. Тезис – вчера, антитезис — сегодня и синтез – завтра». «Вчера – был царь и были рабы; сегодня – нет царя, но остались рабы; завтра – будут только цари. Мы идём во имя завтрашнего свободного человека, человека-царя. Мы пережили эпоху подавления масс; мы переживаем эпоху подавления личности во имя масс; завтра – принесёт освобождение личности – во имя человека. Война империалистическая и война гражданская – обратили человека в материал для войны, в нумер, в цифру. Человек забыт – ради субботы; мы хотим напомнить другое: суббота для человека» (6, с. 344). Статья «Цель»: «Век наш жесток, железен — да; это век войн и восстаний – да. Но тем нужнее отдых от ненависти (она разрушительно действует на человеческую психику). Не время механического равенства, не время животного довольства настаёт с уничтожением классов, а время огромного подъёма высочайших человеческих эмоций, время любви» (7, с. 345). Очевиден смысл синтеза, предлагаемого Замятиным: революционная свобода и гуманизм. В его «отрицании отрицания» оживает «еретик Христос»: «суббота» – «для человека». Эта страстная проповедь не похожа на утверждение революции как самоцели или революции во имя «любви к дальнему» (потомкам). Это самая настоящая проповедь «любви к ближнему», требование такого социально-политического устройства, которое своей целью уже ныне сделало бы благо человека, отказавшись от тезиса «человек – материал».

     Второе, чего нельзя не заметить в замятинских статьях этой поры, это осмысление назначения литературы как средства утверждения идей гуманизма (не «пролетарского», а традиционно понимаемого, в рамках общечеловеческой морали). Статья «Завтра»: «Единственное оружие, достойное человека – это слово. Словом русская интеллигенция, русская литература – десятилетия подряд боролась за великое человеческое завтра. И теперь время вновь поднять это оружие. Умирает человек. Гордый homo erectus становится на четвереньки, обрастает клыками и шерстью, в человеке – побеждает зверь. Возвращается дикое средневековье, стремительно падает ценность человеческой жизни, катится новая волна европейских погромов. Нельзя больше молчать. Время крикнуть: человек человеку – брат!» (6, с. 344-345). Статья «Цель»: «У нас пока вся литература ещё заряжена ядами войны. Она строится на ненависти – на классовой ненависти, её сложных соединяющих, её суррогатах. На отрицательных чувствах – нельзя строить. Только тогда, когда мы вместо ненависти к человеку поставим любовь к человеку – придет настоящая литература» (7, с. 345). Недаром Замятин вспоминал Льва Толстого: толстовское «не могу молчать» составляет смысл его суждений о долге писателя.

     Замятинские акценты в статьях и в комментариях к замыслу своего романа совпадают.

     Это заставляет пристально вглядеться в конфликт романа.

     Традиция изучения романа «Мы» определяет конфликт в нём как противоборство Единого Государства и «Мефи», противоборство идей застоя и революции, а замятинскую позицию как позицию идеолога революции.

     Но художественная логика замятинского романа протестует против такого упрощённого толкования. Имея в виду авторские тезисы «отрицания отрицания» и синтеза «вчера и сегодня» для «завтра», следует признать, что традиционное определение критиками романного конфликта «Мы» этих тезисов не учитывает.

     Автор романа «Мы» не выбирает между тотальной несвободой и дикой стихией анархической свободы. Критерий состоятельности идеала счастья связан для него с возможностью полноты проявления человеческого в человеке и обществе.

     В своём романе Замятин сумел подняться над сиюминутностью и посмотреть на свою эпоху с позиций гуманистического идеала наших дней. Он отринул не только догмы «машиноравного счастья», но и разрушение как самоцель, особенно когда оно касается разрушения человеческого в человеке. Нет нужды напоминать, что свобода не есть вседозволенность. Философы всех времён размышляли над проблемами волюнтаризма, его истоков и следствий, над соотнесённостью воли и разума, свободы и необходимости. Невозможно не заметить наличия нюансов этих проблем в философском содержании замятинского романа. Автор рассматривает их на примере сюжетных линий не только Единого Государства, но и «Мефи». Гуманизм и нравственность – вот тот оселок, на котором он проверяет идеи деспотизма и свободы.

     Позиции обоих враждующих лагерей (Единого Государства и «Мефи»), с одной стороны, и позиция автора-гуманиста, с другой, – таким представляется на деле конфликт романа «Мы».

     В романе показаны не только рождение человека из «нумера» (социального робота), но и гибель его в результате пренебрежения его личностью и восприятия его в качестве материала, в качестве средства достижения цели. Замятин показал, в какую жестокую и слепую силу обращается сила революционного обновления мира, когда она функционирует на уровне дикой стихии, не управляемой ни разумом, ни чувством любви к человеку. «Кому ж твоя революция останется?» – спросит в подобной ситуации чуть позже герой Андрея Платонова.

     Идея революции как необходимой обновляющей силы, препятствующей застою и деградации, безусловно, присутствует в романе; всё, что написано исследователями по этому поводу, не подлежит оспариванию. Общеизвестно мнение Замятина: «Революция – всюду, во всём, она бесконечна, последней революции нет, нет последнего числа. Революция социальная – только одно из бесчисленных чисел; закон революции не социальный, а неизмеримо больше – космический, универсальный закон – такой же как закон сохранения энергии» («О литературе, революции и энтропии», 8, с. 387). Однако, в отличие от многих современников, он не отождествлял революцию лишь с разрушением, а полагал неотъемлемой частью её феномена изначально присущие ей элементы созидания, элементы творчества нового, более совершенного взамен старого, отжившего и потому уничтожаемого. «Багров, огнен, смертелен закон революции, но эта смерть – для зачатия новой жизни, звезды» («О литературе, революции и энтропии», 8, с. 387). В таком понимании революция не исключает её управляемости, подконтрольности разуму и гуманному чувству, в ином – превращается в изображённое позже А. Платоновым уничтожение всего сущего по причине якобы «идейной враждебности» и косности этого сущего, а на деле – несоответствия реального сущего представлениям радикалов (как, например, Жачев из «Котлована» хотел уничтожить всё «взрослое население» и как уничтожили всех чевенгурцев, кроме себя, ревкомовцы из «Чевенгура»). Платоновские Жачев и чевенгурские ревкомовцы действовали из классовой ненависти, замятинские «Мефи» – из одержимости идеей разрушения, но какая разница? В обоих случаях результатом явилось одно и то же: «с водой был выплеснут» и «ребёнок». Замятинский роман – о том, что в процессе развития революции «гибнет человек»: не замечается, походя уничтожается человеческое в человеке и обществе (как в жертвах революции, так и в самих революционерах), в результате чего набирает силу и делается неостановимым процесс расчеловечивания, лишающий революцию смысла, поскольку не играет большой роли смена зверя роботом или робота зверем: человеческого начала лишены оба. Замятинский роман – это тот самый крик «Человек человеку – брат!», что раздавался из его публицистики. Отзвуки тем маленьких рассказов «Дракон» (1918) и «Арапы» (1920) явственно слышны в романе в новой аранжировке: в «оркестровом» исполнении, в синтезе с другими темами и мотивами и в детальной разработке различных нюансов. Сам мотив разума приобретает поэтому двойственное звучание и в синтезе контрастных значений возникает в начале и в финале романа, актуализируя его идею.

     Таким образом, суть конфликта в романе «Мы», как представляется, – в противостоянии человеческого и нечеловеческого в человеке и в обществе, причём не играет большой роли, какую именно форму проявления имеет нечеловеческое: является ли оно выражением сути зверя или робота.

     Исследование художественной структуры романа позволяет выявить систему средств реализации его идеи. Художественное выражение идеи у Замятина своеобразно.

     В статьях о литературе Замятин сам высказал свои взгляды на «стиль эпохи»:

     «Сама жизнь — сегодня перестала быть плоско-реальной: она проектируется не на прежние неподвижные, но на динамические координаты Эйнштейна, революции. В этой новой проекции — сдвинутыми, фантастическими, незнакомо-знакомыми являются самые привычные формулы и вещи. Отсюда – так логична в сегодняшней литературе тяга именно к фантастическому сюжету или к сплаву реальности и фантастики. На Западе сейчас десятки авторов – в фантастике философской, социальной, мистической <...>. Сближение с Западом даёт надежду и на излечение застарелой болезни русских прозаиков <...>: сюжетной анемии.

     Вероятно, появится другая крайность: иные уйдут просто в бездумную игру, в авантюрный роман <...>. Но такой роман отвечает только одному цвету в спектре современности; чтобы отразить весь спектр — нужно в динамику авантюрного романа вложить тот или иной философский синтез» («Новая русская проза», 9, с. 365-366).

     «...Динамически: реализм – тезис, символизм – антитезис, и сейчас – новое, третье, синтез, где будет одновременно и микроскоп реализма, и телескопические, уводящие к бесконечности, стёкла символизма» (9, с. 366).

     «Нужно только перестать быть плоским, подняться над плоскостью. Для сегодняшней литературы плоскость быта – то же, что земля для аэроплана: только путь для разбега – чтобы потом подняться вверх – от быта к бытию, к философии, к фантастике» («О литературе, революции и энтропии», 8, с. 391).

     Итак, стилевые склонности Замятина: авантюрность, динамика сюжета, использование фантастики, игра образами, – и всё это ради «философского синтеза».

     «Отдельными, случайными образами я пользуюсь редко, – подчёркивал он, – они – только искры, они живут одну секунду – и тухнут, забываются. Случайный образ – от неуменья сосредоточиться, по-настоящему увидеть, поверить. Если я верю в образ твёрдо – он неминуемо родит целую систему производных образов, он прорастёт корнями через абзацы, страницы. В небольшом рассказе образ может стать интегральным – распространиться на всю вещь от начала до конца» («Закулисы», 10, с. 401).

     Так, заимствованный у Достоевского художественный приём «доведения до логического конца» («доведения до абсурда») Замятин превращает в один из основных принципов своей поэтики в романе.

     Художественный принцип «доведения до логического конца» помогает автору реализовать попытку «философского синтеза» в плане обнаружения сходства «крайностей»: показать, что контраст между двумя тенденциями (крайней стабилизацией и крайним «революционаризмом») – только кажущийся, имеющий место «до поры, до времени», ибо исход в обоих случаях одинаков: катастрофа; кроме того, сама крайность как определяющая черта обоих тенденций сближает эти контрастные проявления, обусловливая жёсткость и аморальность обеих идеологий, принявших на вооружение принцип вседозволенности. Вывод – чем это грозит человеку и человечеству – становится очевиден, и писатель лишь облекает его в сюжетно-образную форму, изображая человеческую гибель в прямом и переносном смысле: трупы на улицах Единого Государства, душевный крах Д и Великую Операцию.

     Но Замятин не только творчески развивал традиции Достоевского. Другой важнейший принцип художественной организации текста «Мы» связан с глубоко авторским видением и является отражением субъективизма художника, конструирующего «целостную вещь» в целях её надлежащего восприятия читателем.

     Что это за принцип?

     Уже публицистика Замятина являет огромную роль того фактора, что его мышление – это мышление техника, математика, представителя «точных наук». Этот же фактор обусловливает неповторимое своеобразие художественного мышления Замятина в его романе. Углы зрения математика и художника слова, накладываюсь, совмещаясь, дают результатом оригинальнейшую «призму», отнюдь не облегчающую восприятие романа. Трудности восприятия усугубляются выбором формы повествования от «я», но «я», не совпадающего с автором, ибо автор никак не апологет Единого Государства, как Д-503 в начале своих записей. В то же время Д-503 – тоже математик и техник: это сближает его «призму» с авторской (в определённой сфере). И вновь препятствие для слияния повествователя с автором: Д-503 не приемлет иррациональных чисел, они раздражают его своей неопределенностью.

     Наложения друг на друга таких «призм» героя-повествователя и автора нет ни в каком другом произведении той эпохи. Но отсюда – «закодированность» содержания, к которому надо пробираться через «строительные леса», поддерживающие здание романа.

     Обратимся, например, к авторскому выбору имён персонажей.

     Ненавистник иррациональных чисел недаром носит «имя» Д-503. «Математические» ассоциации здесь закладывают основу характерологических признаков. Д (d) – диаметр, величина постоянная для конкретной заданной окружности. Когда в «нумере» проснётся обладатель души, то есть человек, тогда постоянство станет его отличительной чертой (в страсти к любимой, в верности велениям собственной души, в вере в добро и в расположенности к нему).

     С опорой на «математические» ассоциации выбраны «имена» R-13, О-90. Радиус, окружность – тоже явления неизменные в каждом конкретном случае; числа 13 и 90 – рациональные, известные, величины конечные. В использовании числа 13 – сознательный расчёт, стремление подчеркнуть некоторые «отклонения от нормы», оттенок «выхода из ранжира» («чёртова дюжина»), «Имя» О-90 – всё как бы «из окружностей», а это тоже характерологический признак: указание на совершенство объекта изображения (окружность – проекция шара на плоскость). Однако Замятин не отказывается и от других возможностей косвенных характеристик этих героев для подчёркивания функциональной заданности их образов в системе образов-персонажей. Так, фонетическая «проявленность», даже «избыточность» звука R – тоже своеобразная подсказка воспринимающему: сигнал о своеобразии натуры этого героя, о свойственности ему «максимализма» во всех атрибутивных качествах (то есть тех, которыми он наделён от природы). И мы убедимся, что они ему действительно свойственны и отличают его от других «нумеров»: он поэт, творческая личность с достаточно независимым мировосприятием и характером, существо жизнелюбивое и активное, с довольно богатой внутренней жизнью.

     Почему для главной героини (подпольщицы, члена тайной организации) выбрано именно «имя» I-330?

     Безусловно, отчасти в связи с теми же «математическими» ассоциациями: i – буквенное обозначение √-1, величина иррациональная, мнимая единица. Рациональное «330» рядом с буквой в какой-то мере уравновешивает, компенсирует эти характеристики, но это тоже имеет свою мотивацию: героиня – подпольщица, то есть «нумер», сущность которого должна быть скрыта от окружающих, и поэтому даже в имени её автором закладывается элемент «маскировки» в качестве сигнала читателю о противоречивости и «двойном дне» этой фигуры.

     В дальнейшем в понятия «рациональный» и «иррациональный» вкладывается и философский, и математический смысл. Их комбинации и синтез обусловливают художественную логику развития образов. В философии «рациональный»: «1) разумный, отправляющийся от разума, осуществляющийся благодаря разуму; <...> 2) соответствующий разуму, целесообразный, практический» (11, с. 386); «иррациональный» – противоположный по значению («иррациональное» – «то, что не может быть постигнуто разумом, что явно не подчиняется законам логики, что оценивается как «сверхразумное», «противоразумное»») (11, с. 188). В математике «рациональные числа - целые и дробные числа (положительные и отрицательные) и число нуль» (11, с. 418); «иррациональные числа – числа, несоизмеримые с единицей, а потому не могущие быть точно выраженными ни целыми, ни дробными рациональными числами, например, квадратный корень из числа 2, число π и т. д.» (12, с. 203). Комплекс всех смысловых оттенков чрезвычайно важен для понимания семантики образа I-330.

     На всём протяжении сюжетного действия главный герой постоянно «решает уравнения», пытаясь понять смысл событий и смысл поступков I. Читатель тоже обречён решать «уравнения» и задачи такого рода, только с включением в них и самого Д в качестве постигаемой «величины».

     Кроме того, математик в Замятине сказывается и в выборе путей художественной реализации идеи: способом «от противного», через детальное изображение отвергаемого (вначале читателю представлены ценности Единого Государства).

     Логика художественного развития авторской идеи в романе заслуживает особого внимания.

     Безусловно, персонажей характеризуют их поступки, и поэтому следует внимательно вглядываться в то, что именно и по каким причинам совершают персонажи на всём протяжении сюжетного действия. Они самораскрываются через эти поступки. Но наблюдения за поступками персонажей не хватит читателю, стремящемуся проникнуть в замысел автора романа «Мы». Повествование-то ведётся от первого лица, а значит, поступки интерпретируются персонажем. А читателю нужна объективная оценка поступков… И здесь он должен преодолеть определённые преграды, учитывая, что повествовательная инстанция в романе отличается сложностью организации. Несмотря на форму повествования от «я», позиции автора и героя не совпадают.

     Они и выражены по-разному.

     Автор присутствует в отборе фактов для художественной реальности, в выстраивании сюжета, в предложении герою, осмысливающему события и их участников (включая самого себя), новых тем и предметов для раздумий. Герой – в осмыслении предложенных ему фактов и событий; его движение – от заблуждений к истине.

     Путь читателя – через синтез и анализ всех элементов художественной реальности к смыслу романа в целом. Поскольку «всезнающий автор» (термин М. Бахтина) не проявлен в качестве повествователя, то хронология сюжетного действия фактически не нарушается: читатель постоянно идёт вместе с героем, узнавая о событиях из его «записей-конспектов», а в этих «записях» редки «дальние» ретроспекции: герой повествует о происшедшем за текущий или прошлый день, давая свою интерпретацию происшедшего и фиксируя свои чувства, состояния, мысли (правда, зачастую прибегая к недоговорённостям). Постепенно объектов его описания и осмысления становится (волею автора) всё больше. Если сначала он рассказывал о Едином Государстве, то затем объектом его внимания становится I-330, далее – он сам и события, участником которых он становится. Отметим ещё один нюанс. Сначала герой рассказывает о хорошо известном ему, затем – о том, смысл чего от него скрыт, о своих попытках проникнуть в этот смысл и дать ему оценку. Но эта оценка меняется в зависимости от изменений в сознании и в душе героя. Неизменными остаются лишь его искренность и самостоятельность суждений. Характерная черта Д – наличие у него собственного мнения; даже когда он поёт дифирамбы Единому Государству, он так думает; когда его мнение изменится, это сразу же отразится в содержании и форме его высказываний. Однако эволюция героя отнюдь не облегчает читательских усилий, прилагаемых к восприятию авторского замысла. Читатель романа «Мы» лишён возможности стать на позицию героя, что было бы в некоторой степени позволительно, будь герой alter ego автора. Читатель в своём восприятии должен сопоставлять информацию, полученную от автора, и информацию, полученную от героя, и делать собственные умозаключения, позволяющие судить о событиях, их участниках, самом Д-503. Чем дальше, тем труднее путь читателя: увеличение числа персонажей, невозможность доверять в их оценках герою, учёт факта и характера эволюции самого героя затрудняют восприятие романного смысла, провоцируют на упрощение представлений о нём. Поэтому так важно не потерять из виду проявлений автора в тексте, то есть не упустить из виду характера и последовательности фактов, из которых строится художественная реальность, к чему бы они ни относились: к сюжетному действию или к образам-персонажам.

     Итак, если говорить о сути романа «Мы», то «записи» Д-503, составляющие текст замятинского романа, – это правдивый и подробный рассказ о трагической судьбе человека в жестокой, бесчеловечной эпохе и о том, что же представляют собой истинные ценности, не отменимые никакими революциями.

     Сам факт появления романа «Мы» говорит об актуализации в сознании художника в первую очередь определённых аспектов проблемы выбора ценностей человеком и человечеством.

     Проблематика романа многообразна и широка. «Идейным центром», к которому стягивается всё в романе, являются «проблемы свободы и счастья и соотношения в деятельности государства интересов коллектива и личности» (2, с. 45). Существует ли единое для всех счастье? Можно ли реализовать на практике абсолют идеи? Результативен ли и морален ли здесь путь насилия, путь принуждения? К чему это приведёт человечество в конечном счёте? Кто прав: тот, кто выбирает идеал стабильности и уверенности в будущем дне, пусть даже жертвуя свободой личности и её правами, или тот, кто превыше всего ставит независимость и свободу, пусть ценою погружения в анархию и хаос? Что должно управлять человеческой жизнью: рациональное начало или иррациональное, рассудок или душа и сердце? Можно ли так ставить вопрос, не ловушка ли это со стороны «всезнающего автора»? Всё это те вопросы, которые волнуют автора романа «Мы», и перечень их может быть гораздо шире…

     Пройдя вместе с автором весь путь художественного исследования смоделированной им ситуации, можно убедиться, что автор достаточно «коварен» и вовсе не отождествляет свою позицию не только с позицией Благодетеля, но и с позицией членов «Мефи», в частности, с позицией «женского нумера» I-330. У него свой, довольно непростой взгляд на вещи, и именно от своеобразного «упрощения» жизни он пытается предостеречь читателя, оставляя бесспорным одно убеждение: это убеждение в непреходящей ценности всех проявлений высокого духовного начала в человеке, начиная от простых нравственных качеств и свойств, составляющих отличие человека от животного и от робота, и кончая жизненными целями и ориентирами, которые должны быть присущи человеку и человеческому сообществу. 

     Попытаемся проследить за авторской логикой в романе…

     (продолжение в следующей статье)

Г. Я. Зленько

* Написана на основе работы:

Г. Я. Зленько. «На отрицательных чувствах – нельзя строить» (Особенности художественного решения Е. Замятиным проблемы ценностей в романе «Мы»). – Алматы, 2005

** Курсив мой. Случаи выделения текста Замятиным будут оговариваться специально. – G. Z.

Цитированная литература

1. Замятин Е. Сочинения, 1986. Т. 4. С. 310-316.

2. Давыдова Т. Евгений Замятин. - М.: Знание, 1991/ Новое в жизни, науке, технике. Серия «Литература», №8. - 64с.

3. Ревич В. Предупреждение всем // Литературное обозрение, 1988, №7, с.44-46

4. Бадиков В. Авторское сознание и социальный заказ. — Алматы: Жетi жаргы, 1997. - 255 с.

5. «...Мне сейчас хочется тебе сказать...». Из переписки Б. Пильняка и Е. Замятина с К. Фединым // Литературная учёба, 1990, №2, с.79-95.

6. Замятин Е. Завтра // Замятин Е. И. Избранные произведения в двух томах, том 2. - М.: Худ. лит-ра, 1990. - С.344- 345.

7. Замятин Е. Цель // Замятин Е. И. Избр. произв. в 2 тт., т. 2. - М.: Худ. лит-ра, 1990. - С.345 - 348.

8. Замятин Е. О литературе, революции и энтропии // Замятин Е. И. Избр. пр. в 2 тт., тт. 2. - М.: Худ. л-ра,1990. - С.387 - 393.

9. Замятин Е. Новая русская проза // Литературное обозрение, 1988, №2, с.103 — 107.

10. Замятин Е. Закулисы // Замятин Е. И. Избр. произв. в 2 тт., т. 2.

11. Философский энциклопедический словарь. - М.: ИНФРА-М. 2004. - 576 с.

12. Словарь иностранных слов / Зав. ред. Пчёлкина В. - М.: Изд- во «Русский язык». - 1985. - 607 с.

Постоянный адрес данной публикации: