Смех, который переворачивает мир: Бахтин о Рабле и карнавальной культуре

В 1965 году в Москве вышла книга, которая взорвала советское литературоведение и постепенно изменила представления гуманитариев всего мира о том, что такое смех. Михаил Михайлович Бахтин назвал её «Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса». На первый взгляд, это было исследование о французском писателе-гуманисте XVI века, авторе «Гаргантюа и Пантагрюэля» — книги, которую многие поколения читателей считали просто грубоватой и местами непристойной сатирой. Но Бахтин увидел в ней нечто гораздо большее: целый мир народной смеховой культуры, который церковь и государство веками пытались вытеснить на обочину, но так и не смогли уничтожить. Эта книга — о том, как люди в самые серьёзные и страшные времена умели смеяться так, что их смех становился способом выживания и надежды.

Два мира средневековой жизни

Бахтин начинает с простого, но радикального наблюдения. В традиционном средневековом обществе жизнь людей делилась на две резко разграниченные части. Одна — официальная, церковная и феодальная, проникнутая серьёзностью, догмой и страхом. Другая — карнавальная, площадь, праздник, смех. Официальная культура была культурой «однозначной» и «однотонной» серьёзности, она выражала точку зрения государства и католической церкви и утверждала «устойчивость и завершённость бытия». Карнавальная культура, напротив, была культурой становления, незавершённости, вечного движения и обновления.

Это разделение Бахтин описывает почти в онтологических терминах — как «двумирность». Карнавал для него — «вторая жизнь народа, организованная на начале смеха. Это его праздничная жизнь». Причём речь идёт не о короткой отдушине на пару дней. В средневековых городах карнавальные празднества могли занимать до трёх месяцев в году. Это была огромная, параллельная реальность, в которой действовали свои законы, свои ритуалы и своя правда.

Важно понимать: Бахтин не идеализирует Средневековье и не утверждает, что карнавал был «настоящей свободой». Он говорит о том, что карнавальная площадь создавала особый тип общения — «вольное фамильярно-площадное общение», которое на время отменяло сословные барьеры, дистанции и запреты. На площади барон мог оказаться рядом с ремесленником, и это создавало ту самую «вторую жизнь», в которой люди на несколько дней становились равными.

Три формы смеховой культуры

Чтобы описать эту вторую жизнь системно, Бахтин выделил три основные формы народной смеховой культуры. Первая — обрядово-зрелищные формы: карнавальные празднества, площадные смеховые действа, «праздники дураков» и «праздники осла», пародийные шествия и «развенчания» королей. Вторая — словесные смеховые произведения, как устные, так и письменные, на латыни и на народных языках: пародийные проповеди, литургии, молитвы, псалмы, «Вечерня Киприана» и другие тексты, которые осмеивали буквально все стороны средневековой жизни, включая церковные ритуалы и религиозное вероучение. Третья — различные жанры фамильярно-площадной речи: ругательства, клятвы, божба, народные блазоны — то, что Бахтин называл «базарной» или «площадной» речью, которая не знала почтительности и дистанции.

Эти три формы не существовали изолированно. Они переплетались, питали друг друга и вместе создавали то, что Бахтин называет «единым и целостным смеховым миром». Именно этот мир и стал, по его мысли, главным источником образности Рабле. Рабле не «придумал» свои гротескные образы из головы — он впитал их из живой традиции карнавала, которая к XVI веку достигла полного расцвета.

Гротескное тело и материально-телесный низ

Одна из самых известных и самых обсуждаемых идей Бахтина — концепция «гротескного тела» и «материально-телесного низа». Читая Рабле, многие исследователи до Бахтина смущались обилием сцен обжорства, испражнений, физиологических отправлений и телесных подробностей. Бахтин же увидел в этом не «грязь» и не «натурализм», а глубокую философскую программу.

Гротескное тело — это тело незавершённое, открытое миру, находящееся в состоянии становления. Оно не замкнуто в себе, не является «готовым» и «отделённым» от других тел и от мира. Его главные проявления — это еда, питьё, испражнение, рождение, смерть. Оно живёт на границе между телом и миром, между жизнью и смертью. Бахтин пишет, что в гротескном образе тело предстаёт «в стадии смерти и рождения, роста и становления», и это принципиально отличает его от классического, «готового» тела Нового времени.

Материально-телесный низ в этой системе — не что-то низменное в бытовом смысле. Это «начало праздничное, пиршественное, ликующее», это «пир на весь мир». Снижение, которое производит гротескный реализм, — это не унижение, а приобщение к рождающей и обновляющей силе земли и тела. «Decline digs a bodily grave for a new birth, — цитирует Бахтина исследователь, — it has not only a destructive, negative aspect but also a regenerating one». Иными словами, когда Рабле описывает, как герои едят, пьют и отправляют естественные надобности, он не просто шутит. Он напоминает, что человек — это тело, связанное с землёй, с едой, с рождением и смертью, и что эта связь не постыдна, а празднична.

Амбивалентность смеха

Центральное понятие всей бахтинской концепции — амбивалентность. Карнавальный смех не просто отрицает и высмеивает. Он одновременно отрицает и утверждает, хоронит и возрождает. «Он весёлый, ликующий и — одновременно — насмешливый, высмеивающий, он и отрицает и утверждает, и хоронит и возрождает». В этом его принципиальное отличие от сатиры Нового времени, которая, по Бахтину, утратила эту амбивалентность и свелась к «одной лишь негативной, сатирической стороне».

Бахтин настаивает: народный смех не является «чистым отрицанием». Он «denies, but it revives and renews at the same time. Bare negation is completely alien to folk culture». Когда карнавал «развенчивает» короля, он не просто уничтожает его — он напоминает, что любая власть временна, что на смену старому всегда приходит новое. Смерть здесь неотделима от рождения, конец — от начала. Именно эта амбивалентность делает карнавальный смех, по Бахтину, «универсальным»: он вовлекает в свою орбиту не только присутствующих, но и весь мир, всё бытие.

Карнавализация литературы

Одно из самых продуктивных понятий, которое Бахтин ввёл в литературоведение, — «карнавализация». Речь идёт о том, как карнавальное мироощущение проникает в серьёзную литературу, насыщая её «элементами народной комики». Карнавализация — это не просто использование смешных сцен. Это перенесение в текст самой логики карнавала: «обратной логики», игры с верхом и низом, увенчания и развенчания, пародии и травестии.

Бахтин считал, что карнавализация стала «законом» для литературы Возрождения и последующих эпох. Рабле — самый яркий пример, но не единственный. Он называет также Боккаччо, Шекспира и Сервантеса, которые «оказались подвластны обаянию жизнеутверждающей и светлой атмосферы», свойственной карнавалу и народным праздникам. Карнавализация, по Бахтину, — это «прямая карнавализация сознания, мировоззрения и литературы», которая несёт в себе одновременно отрицание «застывшей» серьёзности и «восполнение ей, создавая потенциальные возможности выявления новых форм и смыслов».

Рабле как «плоть от плоти» карнавала

Почему именно Рабле? Для Бахтина Рабле — не просто талантливый писатель, а «плоть от плоти» той самой народной культуры, которую он описывает. Рабле жил на переломе эпох, когда средневековый мир рушился, а новый, ренессансный, только зарождался. Его роман — это огромный, гротескный, смеющийся организм, в котором сталкиваются и переплавляются старое и новое, смерть и рождение.

Бахтин подчёркивает, что «народно-праздничный универсализм проникает во все образы Рабле, он осмысливает и приобщает к последнему целому каждую деталь, каждую подробность». Даже самые, казалось бы, незначительные сцены — попойки, драки, физиологические отправления — встроены в эту вселенную карнавала и несут на себе её печать. Рабле, по Бахтину, не «стилизует» народную культуру, а выражает её изнутри. Его смех — это не авторская ирония интеллектуала, а голос самой площади, самого «материально-телесного низа», который празднует своё единство с миром.

Споры и критика

Книга Бахтина вызвала не только восхищение, но и серьёзную критику. Одним из главных упрёков было то, что Бахтин идеализирует карнавал и народную культуру, представляя их как некую «утопию свободы», тогда как исторические карнавалы могли быть жестокими, агрессивными и отнюдь не такими уж «равноправными». Другой упрёк касался того, что Бахтин «вырывает» Рабле из исторического контекста и делает его выразителем некоего вневременного «народного духа», игнорируя конкретные политические и религиозные обстоятельства его эпохи.

Сам Бахтин, судя по реконструкциям исследователей, не считал карнавал панацеей. Для него это был, скорее, способ увидеть в прошлом иные, неофициальные возможности человеческого существования, которые официальная культура стремилась подавить. Его книга — не историческое исследование в строгом смысле, а философская антропология смеха, попытка понять, что смех говорит нам о человеке и его месте в мире.

Кроме того, многие исследователи отмечают, что Бахтин почти не обращался к русскому материалу, хотя русская смеховая культура — с её скоморохами, святочными пародиями и масленичными гуляниями — даёт богатейший материал для применения его концепции. Это не умаляет значения его работы, но показывает, что бахтинская теория — это инструмент, который можно и нужно использовать за пределами того материала, на котором он был построен.

Почему это важно сегодня

Книга Бахтина о Рабле — это не только памятник литературоведческой мысли. Это ещё и очень современный текст. В мире, где официальная серьёзность часто снова становится обязательной, где социальные иерархии никуда не исчезли, а страх перед «неправильным» смехом порой возвращается, бахтинское напоминание о том, что смех — это «вторая жизнь народа», звучит особенно актуально.

Бахтин учит нас, что смех — это не просто развлечение. Это способ видеть мир в его незавершённости, в его движении, в его возможности стать другим. Карнавальный смех не отрицает серьёзность полностью, но он не даёт ей стать единственной и абсолютной. Он напоминает, что за любой «готовой» истиной стоит становление, за любой властью — её будущее развенчание, за любой смертью — рождение. И в этом смысле книга о Рабле — это книга о надежде.

Заключение: смех как философия

Михаил Бахтин открыл в Рабле не просто «смешного» писателя, а мыслителя, который через гротеск, через телесный низ, через карнавальную амбивалентность выразил глубокое и трагическое, и одновременно жизнеутверждающее видение мира. Его книга — о том, что смех не противостоит серьёзности как что-то низшее, а является иным, не менее глубоким способом постижения истины. «Смех есть существенная внутренняя форма, которую нельзя сменить на серьёзность, не уничтожив и не исказив самого содержания раскрытой смехом истины».

Эта мысль — о том, что у смеха есть своя правда, своя философия и своя сила — остаётся, пожалуй, главным уроком Бахтина. И пока люди способны смеяться над собой, над властью, над страхом и над самой смертью, карнавальная «вторая жизнь» не исчезнет, сколько бы её ни пытались загнать в рамки официальной серьёзности.
© biblio.kz

Постоянный адрес данной публикации: