BIBLIO.KZ is a Kazakh open digital library, repository of author's heritage and archive

Register & start to create your original collection of articles, books, research, biographies, photographs, files. It's convenient and free. Click here to register as an author. Share with the world your works!

Libmonster ID: KZ-893
Author(s) of the publication: А. И. ДЕНИКИН

Share with friends in SM

Генерал А. И. Деникин

Том второй. Август 1917 г. - апрель 1918 г.

Глава IV. Идеология корниловского движения. Подготовка выступления. "Политическое окружение". Трехсторонний "заговор"

Корниловское "дело", "выступление", "заговор", "мятеж" - вот в каких терминах определялись трагические события конца августа, связанные с именем Корнилова. Обстановка, однако, по природе своей была несравненно сложнее и, захватывая широкие круги русской общественности, не может быть втиснута в узкие рамки таких определений. Гораздо правильнее назвать эти события - корниловским движением, оставляя за актом, имевшим место 27 - 31 августа, название корниловского выступления.

Итак, по личному твердому и искреннему убеждению и под влиянием общественного мнения1 Корнилов видел в диктатуре единственный выход из положения, созданного духовной и политической прострацией власти. Формы диктатуры определялись весьма разнообразно не в силу личного честолюбия или двуличия, в чем тщится обвинить Корнилова Керенский, а исключительно как мучительное искание наилучшего и наиболее безболезненного разрешения кризиса власти. Мы знаем, что 19 июля Корнилов при назначении своем на пост Верховного требовал от правительства признания за ним ответственности "только перед собственной совестью и всем народом", устанавливая какую-то оригинальную схему суверенного военного командования. 30 или 31 июля в разговоре со мной он упоминал о полной мощи Верховного главнокомандующего, но несколько расширенной правами по умиротворению взбаламученной народной стихии. Позднее в беседах с целым рядом лиц, так или иначе причастных к движению, выдвигаются самые разнообразные формы "сильной власти", как то: пересоздание на национальных началах кабинета Керенского, перемена главы правительства, совмещение званий министра-председателя и Верховного, директория и, наконец, единоличная диктатура.

Нет сомнения, что и сам Корнилов и в особенности ближайшее его окружение склонялись к этой последней форме правления. Но лично Корнилов в своем сознании не ставил диктатуру самоцелью, придавая огромное значение факту законной преемственности. В силу этого окончательное решение вопроса ставилось в полную зависимость от хода событий: будет достигнуто соглашение с Керенским и


Продолжение. См. Вопросы истории, 1990, NN 3 - 12; 1991, N1.

стр. 138


изменение курса государственной политики - тогда возможно устроение власти в порядке сговора, возможны и коллективные формы ее; не будет достигнуто соглашение, и, следовательно, исчезнут всякие надежды на спасение страны, - предстояло насильственное устранение представителей верховной власти и в результате потрясения рисовалась одна перспектива - личной диктатуры. При этом возможность крушения власти далеко не обусловливалась одним лишь корниловским движением: оно могло наступить стихийно и непредотвратимо в любой момент как результат одного из непрекращавшихся внутренних кризисов правительства, большевистского ли восстания или нового наступления австро-германцев, грозившего смести фронт и в его бешеном потоке затопить и правительство.

Все эти перспективы были равно возможны, роковым образом приближались и требовали принятия героических мер для их предотвращения. Попытки Корнилова привлечь с собой на этот путь Керенского оставались пока безрезультатными. Поэтому Верховный главнокомандующий счел себя вынужденным принять некоторые предварительные меры, применение которых могло быть определено лишь историческим ходом событий.

Нет сомнения, что переброска войск на Северный фронт, их дислокация, создание Петроградской армии и ее усиление вызывались, безусловно, стратегической необходимостью; но, конечно, выбор войск соответствовал и другой цели - создания благоприятных условий на случай крушения центральной власти. Таким же подсобным средством считались офицерские организации. Ввиду полной ненадежности петроградского гарнизона, столичные организации представлялись полезным орудием как для вооруженной борьбы против большевистского восстания, так и на случай падения власти или окончательного уклонения ее на путь, предопределенный соотношением сил в Советах, в которых большевистские течения получали явное преобладание.

* * *

К 13-му августа в Могилев прибыл командир 3-го конного корпуса генерал Крымов и в своих руках сосредоточил как непосредственное руководство войсками, прибывающими в Петроградский район, так и общее направление деятельностью организаций. Большой патриот, смелый, решительный, не останавливавшийся перед огромным риском, разочарованный в людях еще со времени подготовки мартовского переворота2 , не любивший делиться своими планами с окружающими и рассчитывавший преимущественно на свои собственные силы, он внес известные индивидуальные особенности во все направление последующей конспиративной деятельности, исходившей из Могилева. Его непоколебимым убеждением было полное отрицание возможности достигнуть благоприятных результатов путем сговора с Керенским и его единомышленниками. В их искренность и в возможность их "обращения" он совершенно не верил; все последующие события подтвердили правильность его точки зрения.

По-видимому, политическая сторона вопроса Крымова, как и Корнилова, не слишком интересовала. Если раньше, когда верховное возглавление находилось в руках оппортуниста Брусилова, Крымов делал попытку организовать вокруг себя военный центр в Киевском округе, то теперь, подчиняясь широким общественным настроениям, единодушно называвшим имя Корнилова, он предоставил себя в полное его распоряжение. Крымов добровольно стал орудием, "мечом" корниловского движения; но орудием сознательным, быть может, направлявшим иногда... руку, его поднявшую. "Меч" хотел разить, утратив веру в целебность напрасных словопрений, и, исходя из взгляда, что страна подходит к роковому пределу и что поэтому приемлемо всякое, самое рискованное средство... "Рука" разделяла всецело эти взгляды, но, придавленная огромной тяжестью нравственной ответственности перед страной и армией, несколько колебалась. Только это пробуждение сдерживало Корнилова, потому что о себе, о своей голове, он не раздумывал ни одной минуты.

Корнилов переживал тяжелые дни. Вспомним конкретные факты. 31-го июля

стр. 139


Корнилов совершенно спокойно и уверенно говорит со мной о будущих перспективах, не предрешая насильственного кризиса и рассчитывая на благополучный исход разговоров с "ними". 3-го августа едет в Петроград предъявить свою докладную записку о реорганизации армии и борьбе с разрухой и испытывает жестокое разочарование. 8-го августа отказывается вести дальнейшие переговоры о "записке", считая их бесполезными. 10-го августа, по настоянию Савинкова и Филоненко, вновь прибывает в Петроград и вновь совершенно напрасно. 14-го августа, в день возвращения с Московского совещания, по-видимому окончательно определяется невозможность идти вместе с Керенским, и генерал Крымов, вполне удовлетворенный течением событий, говорит начальнику одной из офицерских организаций: "Все идет хорошо. Решили не иметь больше дела с "ними"..."

24-го августа Савинков прибывает в Ставку, знакомит Верховного с проектами законов, вытекающих из корниловской "записки", еще не подписанных, но прохождение которых в правительстве якобы обеспечено; сообщает о решении Керенского объявить Петроград и его окрестности на военном положении; просит от имени правительства, ввиду возможных осложнений, к концу августа подтянуть к Петрограду 3-й конный корпус... Это обстоятельство, знаменующее выход правительства, в частности Керенского, на путь, предуказанный Корниловым, вызывает несомненно искренний ответ Корнилова: "Я готов всемерно поддержать Керенского, если это нужно для блага отечества".

А в те же дни с Крымовым, не верившим совершенно ни Керенскому, ни Савинкову, происходит резкая перемена. Он ходит расстроенный, бледный, задумчивый, все еще не едет к корпусу, живет на вокзале в Могилеве. В доверительном разговоре с одним из своих соучастников он высказывает глубоко пессимистический взгляд: "Конечно, надо идти до конца. Я отдаю делу свою голову. Но 90 процентов за неудачу. Мне необходимо ехать к корпусу, но я боюсь, что, когда я оставлю Могилев, здесь начнут творить несообразное..."

* * *

Между тем, подготовка "выступления", ни время, ни формы которого не представлялись еще достаточно ясными, продолжалась. Ставка как орган управления - в ней не участвовала. Несколько лиц из состава Ставки были посвящены в истинный смысл принимаемых мер, все другие продолжали свою нормальную служебную деятельность, быть может, только догадываясь о назревающих событиях и вполне сочувствуя предполагаемым замыслам Корнилова.

Стратегическая подготовка велась при участии 1-го генерал-квартирмейстера, генерала И. П. Романовского, с которым связывали Корнилова добрые отношения еще по короткой совместной службе в 8-й армии и который имел личные доклады у него по этим вопросам. Начальник штаба Верховного, генерал Лукомский, не был посвящен в то, что делалось за кулисами. Как человек умный и хорошо разбиравшийся в явной и скрытой обстановке Ставки, он, несомненно, отдавал себе ясный отчет о всем происходящем. Нервничал, но до поры до времени молчал. Тем более, что возник вопрос о перемещении его на должность командующего одной из армий. Но когда обстановка назрела в такой степени, что долее занимать нейтральную позицию было невозможно, Лукомский в середине августа переговорил по этому поводу с Романовским и затем поставил Корнилову вопрос о доверии. Беседа окончилась приобщением Лукомского к делу.

Подтягивались к пунктам сосредоточения и войска. Очевидно, количеству их в Ставке не придавали большого значения, тем более, что элемент времени не давал возможности солидной организации. Чуть не на походе начиналось развертывание весьма слабой Осетинской бригады и формирование Туземного корпуса; во главе вновь учреждаемой Петроградской армии становился генерал Крымов, а командование имевшим решительное значение 3-м конным корпусом поручалось незнакомому с частями ген. КрасновуI , который не успел и прибыть к началу движения. Войска расползлись по широким квартирам и эшелонировались на огромном протяжении железных дорог вне всякого морального воздействия старшего команд-

стр. 140


ного состава. Еще 5-го августа командир Корниловского ударного полка, капитан Неженцев, в продолжительном докладе убеждал своего шефа развернуть эту надежную добровольческую часть в дивизию. Корнилов тогда отказал, и полк на общих основаниях был включен в одну из дивизий 7-й армии. Этот полк, оправдавший впоследствии вполне доверие Верховного, только 21-го августа получил приказание двигаться на Северный фронт. Наконец, возможно было использовать для Петрограда Кубанскую бригаду, стоявшую между Выборгом и Петроградом, и для Москвы донскую дивизию, направляемую с Дона в Финляндию.

Когда в середине августа части с Юго-западного фронта двигались в район Псков - Луга - Дно, перед ними невольно должна была возникнуть мысль о возможности применения их сил и для разрешения вопросов внутренней политики. Как учитывали они положение, видно из хроники Корниловского полка3 : "Истинная цель переброски не была известна; известен был лишь конечный пункт маршрута - местечко Усве, на берегу Балтийского моря. Но общее мнение было, что идем на Петроград". И далее: "Полк выступил в поход в приподнятом, великолепном состоянии духа... Мы знали, что должен был через некоторый промежуток времени состояться государственный переворот4 ; (?) но по нашим сведениям, он должен был заключаться в уничтожении власти Петроградского совдепа и в установлении или директории или диктатуры, но с согласия и с участием Керенского, что при тогдашних условиях гарантировало полный успех переворота".

Несомненно, офицерская среда в конечном итоге была готова на все. Но в толще войск настроение оказалось иное: 3-й конный корпус, Кавказская Туземная дивизия, быть может, и много еще других частей были тогда вполне способны идти с Корниловым против большевиков и против Советов, но в отношении Временного правительства они сохраняли еще "нейтралитет": ни за него, ни против него идти не хотели. Один только Корниловский ударный полк и Текинский, невзирая на весьма неопределенную позицию, занятую его командиром, могли безотговорочно следовать за Корниловым...

Также наспех, несерьезно готовились офицерские организации. В начале августа для объединения военной секции "Республиканского центра" был командирован член комитета офицерского союза, полковник С., который получил в свои руки все дело финансирования и полную свободу действий, без вмешательства комитета "Респ. центра". В половине августа при посредстве членов офицерского союза началась тайная переброска офицеров из армии в Петроград; одни направлялись туда непосредственно - по двум конспиративным адресам, другие через Ставку, имея официальным назначением обучение бомбометанию. Вследствие крайне легкомысленной организации дела эти офицеры попали в весьма двухсмысленное и тяжелое положение. Тогда же на секретном заседании в Могилеве под председательством Крымова выяснялся вопрос о вооруженном занятии Петрограда, составлялся план и распределялись роли между участниками. Полковник С. уверенно заявил, что у него решительно все готово... Киевской организации было указано по частям перебрасываться в Петроград, куда должны были собираться и могилевские "бомбометчики". По отношению ко всем им С. также успокоил совещание. Впоследствии оказалось, что для приезжих не было ни указаний, ни квартир, ни достаточных средств, и вся организация понемногу распылялась и расстраивалась.

Позднее в Петрограде руководители организации устраивали непрестанные заседания, но так как местом для них, в видах вящей конспирации, избирались обыкновенно наиболее посещаемые рестораны (Аквариум, Вилла Родэ), то эти заседания мало-помалу утрачивали деловой характер, обращаясь в товарищеские пирушки. К тому же еще на могилевском заседании руководителей прозвучало резким диссонансом заявление одного из видных участников, что сердце его к делу не лежит, в успех он не верит и потому просит освободить его от всяких обязанностей...

Таким образом, вся техническая подготовка носила характер крайне несерьезный. Лишь опыт подавления предыдущих восстаний мог оправдать подобное легкомыслие. Опыт, доказавший, что с трусливой, распропагандированной толпой, которую представлял из себя Петроградский гарнизон, и с неорганизованным городским пролетариатом может справиться очень небольшая дисциплинированная

стр. 141


и понимающая ясно свои задачи часть. Правда, кроме Петрограда была ведь еще страна... Но удар по столице не мог не отозваться в положительном смысле в самых отдаленных углах государства...

Как бы то ни было, тетива натягивалась все сильнее, и стрела готова была вылететь. Направление ее во многом зависело от того курса государственной политики, который примет Временное правительство. Я говорю так потому, что не только военная среда, но и лица, стоявшие во главе войск и организаций, плохо разбирались в политической конъюнктуре и личную политику Керенского отождествляли с правительственной. При этом все колебания Керенского, все причудливые зигзаги его в области государственного правления, его метания между Корниловым и Советами - в простом преломлении военного мышления получали форму весьма элементарную: с большевиками или против большевиков.

* * *

Наиболее странным и необъяснимым является то влияние, которое имели на ход событий окружавшие Корнилова политические деятели в лице Завойко, Филоненко, Аладьина, за кулисами Добрынского и т. д. К ним примыкал полковник Голицын. Кроме Филоненко, перечисленных лиц я знаю. Появление всех их вокруг Корнилова внесло элемент некоторого авантюризма и несерьезности, отражавшихся на всем движении, связанном с его именем. Один из членов Временного правительства говорил мне, что когда 27-го на заседании правительства был прочитан корниловский список министров, с именами Филоненко, Аладьина и Завойко, то даже у лиц, искренне расположенных к Корнилову, опустились руки... Стоит прочесть повествование В. Львова, изображающее сцены и разговоры за кулисами корниловского выступления, и если даже одну половину отнести на долю своеобразного восприятия автора, то другая в достаточной степени рисует хлестаковщину и легкомыслие "политического окружения".

Я уже говорил, что Корнилов плохо разбирался в людях. Но это не все. Однажды, впоследствии, на мой вопрос по поводу бывшего своего окружения, он ответил: "У меня никого не было. Этих людей я знал очень мало. Но они, по крайней мере, хотели и не боялись работать". И при этом расценивали свою работу не меньше как министерскими портфелями. С большою легкостью Филоненко брал на себя внешние сношения русского государства и только после решительного протеста генерала Лукомского соглашался на портфель внутренних дел. Без колебаний Завойко принимал бремя русских финансистов и т. д.

У Корнилова действительно никого не было. Все те общественные и политические деятели, которые, если не вдохновляли, то, во всяком случае, всецело стояли на его стороне, предпочитали оставаться в тени, в ожидании результатов борьбы. Что касается Савинкова, то Корнилов никогда в точности не знал, кому Савинков собирается "воткнуть нож в спину" - ему или Керенскому.

Как же определялась политическая физиономия предполагавшейся новой власти? За отсутствием политической программы, мы можем судить только по косвенным данным: в составленном предположительно списке министров, кроме указанных выше лиц, упоминались Керенский, Савинков, Аргунов, Плеханов; с другой стороны - генерал Алексеев, адмирал Колчак, Тахтамышев, Третьяков, Покровский, гр. Игнатьев, кн. Львов. По свидетельству кн. Г. Трубецкого, этот кабинет должен был, по словам Корнилова, "осуществлять строго демократическую программу, закрепляя народные свободы, и поставить во главу угла решение земельного вопроса". А включение в кабинет Керенского и Савинкова должно было служить для демократии гарантией, что меры правительственного принуждения не перейдут известных границ и что "демократия не лишается своих любимых вождей и наиболее ценных завоеваний". К 29-му августа приглашены были в Ставку на совещание по вопросу о конструкции власти Родзянко, кн. Львов, Милюков, В. Маклаков, Рябушинский, Н. Львов, Сироткин, Третьяков, Тесленко и др. Полагаю, что весь этот перечень, указывая на некоторое перемещение "равно-

стр. 142


действующей" вправо, не представлял еще ничего угрожающего для завоеваний революции. Тем более что, выйдя из узкой и душной атмосферы конспирации на широкую всероссийскую арену, Корнилов, несомненно, изменил бы характер своего окружения.

Наконец, если даже говорить о сторонних чисто политических влияниях, то приведенные ниже строки из частного письма главного советчика Завойко, адресованного Корнилову в Быхов и не предназначавшегося для посторонних, могут дать некоторое понятие о характере этого влияния. В письме, датированном 15-м октября, дается современная политическая ориентировка. "В настоящее время общественные настроения слева направо рисуются мне в следующем виде: обе крайние (левая и правая) слились воедино и беснуются, а 20-го и позднее ожидаются выступления; лозунга, выкинутые на это число, совершенно смешались; явственнее других слышится "Долой Керенского", "Долой Временное правительство", "Бей жидов", "Вся власть Советам" и т. д. - одним словом, черносотенцы и большевики идут вместе - это несомненно; левые трепещут и теряют позиции; Временное правительство дрожит и само в себе не уверено, заискивает у всех и на все стороны раскланивается; кадеты подняли головы и мнят себя "спасителями"; правые совсем возгордились и с каждым днем прут все настойчивее и определеннее. Между тем линия поведения, единственно ведущая к победе, это средняя - здоровая и истинная демократия".

Правда, направление средней линии и те источники, которые должны питать новую власть, из этой политической шарады совершенно не ясны, но, во всяком случае, в ней нет уклонения в сторону мракобесия и реакции.

* * *

О подготовительных мерах, предпринимаемых кругами, близкими к Ставке, знали и Керенский, и Савинков. Быть может, не всё, без деталей, но знали, в особенности Керенский - этого он не скрывает. Держа в своих руках нити организации уже в конце июля, он в течение августа имел возможность прекратить их деятельность путем разрушения их руководящих органов и остановки движения частей на Северный фронт, если считал его опасным. Но лично для него эти меры имели бы смысл лишь в двух случаях: если бы он решительно повернул от Корнилова к Советам или имел в руках прямое доказательство связи Верховного с конспиративными кругами, подозреваемыми в организации переворота. Ни того, ни другого не было. Результатом явилась та недостойная игра, которая велась с правительством, Ставкой и военным министерством - этот "танец среди мечей", из которых каждый при неосторожном прикосновении мог нанести стране смертельную рану.

Если события, предшествовавшие корниловскому выступлению, определять по терминологии Керенского словом заговор, то на протяжении августа месяца в чрезвычайно сложной и переплетающейся обстановке внутренней политики таких "заговоров" история отметит несколько5 . Корнилов (с Крымовым), Керенский и Савинков - против власти большевистских Советов - в те дни, когда министр- председатель решился принять корниловские законопроекты и недвусмысленное назначение 3-го конного корпуса и тем вступил на путь открытой борьбы не только с большевизмом, но и с прикрывающими его Советами. Корнилов (с Крымовым) и Савинков - против Керенского, когда последний колебался и брал обратно свои обещания. Наконец, Корнилов и Крымов против Советов и Керенского, когда не было никакой надежды на соглашение. В этой последней комбинации не находилось места Савинкову, которому плохо верил Корнилов и вовсе не верил Крымов. Только поэтому Савинков и оказался на противоположном берегу.

Во всех этих перипетиях сложной борьбы оставался совершенно в стороне источник всероссийской верховной власти - Временное правительство. От имени его говорили или имя его поносили главные персонажи разыгравшейся исторической драмы в тех лишь случаях, когда торжественность обстановки, юридическая терминология или стилистическая форма того требовали.

стр. 143


Глава V. Провокация Керенского: миссия В. Львова, объявление стране о "мятеже" Верховного главнокомандующего

Итак, к концу августа Керенский все еще не решался - идти ли с Корниловым против Советов или с Советами против Корнилова; Савинков взвешивал все возможности для себя от неизбежного конфликта; Корнилов, твердо решив вопрос о необходимости изменения конструкции власти, колебался еще в выборе методов его осуществления. Лишь один Крымов не сомневался и не колебался, считая, что вести с "ними" переговоры или ждать выступления большевиков не следует и что только силою оружия можно разрубить завязавшийся узел.

Обстоятельства, непосредственно вызвавшие корниловское выступление, изложены в книгах Керенского, Савинкова, В. Львова и во многих свидетельских показаниях, сделавшихся достоянием гласности. К сожалению, эти источники, за исключением непосредственного по своей наивной простоте рассказа В. Львова, носят отпечаток "следственного производства" и лишены поэтому надлежащей объективности. Неполнота в области фактов и аргументации присуща и показанию Корнилова. Зная хорошо его характер, я убежден, что это обстоятельство вызывалось соображениями чисто объективными: Корнилов мог сказать стране всю правду и не постеснялся бы сделать это с полной прямотой и искренностью, если бы... эта правда своими последствиями угрожала только ему лично, а не сотням людей, доверивших ему свою судьбу.

Попытаюсь разобраться в этом материале, внеся в его оценку то понимание, которое создалось на основании личного общения со многими важнейшими участниками событий, и очертив лишь главнейшие этапы корниловского выступления.

Поводом к развязке событий послужило несомненно роковое вмешательство в них б[ывшего] члена правительства В. Львова - человека, которому В. Набоков дал следующую характеристику: "Он был одушевлен самыми лучшими намерениями,.. поражал своей наивностью да еще каким-то невероятно легкомысленным отношением... к общему положению... Он выступал всегда с большим жаром и одушевлением и вызывал неизменно самое веселое настроение не только в среде правительства, но даже у чинов канцелярии"... Попав в общество гг. Аладьина и Добрынского, с их трагикомической конспирацией, инсценировавшей важность участия их в назревающем перевороте, Львов проникся страхом и воспылал желанием спасти положение, приняв от них6 поручение переговорить с Керенским. Эти переговоры должны были привести к примирению между Корниловым и Керенским, к предоставлению полной мощи над всей вооруженной силой страны Верховному главнокомандующему и к созданию нового правительства на национальной основе.

22-го августа между Керенским и Львовым произошел разговор, содержание которого установить трудно, так как он велся без свидетелей, а передача его обоими собеседниками совершенно не согласована. Поэтому я приведу выдержки из их показаний по важнейшим вопросам в параллельном изложении. У Керенского. Из следственного дела. "Прелюдия большевизма". Англ. изд. У Львова. "Последние Новости" 1920 г. N 190 (нами приняты обозначения К. (Керенский), Л. (Львов). - Ред. ).

1. К.: "Я не помню подробностей разговора, но суть его сводилась к следующему"... Л.: (Львов передает разговор с большими деталями).

2. К.: "Он (Львов) продолжал повторять "мы можем сделать то или другое"... Я спросил его - кто "мы" и от чьего имени он говорит". "Я не имею права сказать вам. Я только уполномочен спросить, согласны ли вы войти в переговоры". Л.: "Я пришел по поручению". "От кого?" - Живо спросил Керенский. "От кого, я не имею права сказать. Но доверьтесь мне, что раз я пришел, значит дело важное".

3. К.: "Львов пытался доказать мне, что я не имею поддержки". Л.: "Скажите, пожалуйста, на кого вы опираетесь?.. У вас Петроградский совет уже состоит из большевиков и постановляет против вас". "Мы его игнорируем", - воскликнул Керенский. "С другой стороны, - продолжал я, - негодование на Совет растет...

стр. 144


(оно) переливается через край и выразится в резне". "Вот и отлично! - воскликнул Керенский, вскочив и потирая руки. - Мы скажем тогда, что не могли сдержать общественного негодования, умоем руки и снимем с себя ответственность". "(Но) первая кровь прольется ваша"... Керенский побледнел. "Что же вы хотите, чтобы я сделал?" "Порвите с Советом". "Вы хотите, чтобы я был изменником?" "Нет... Я желаю, чтобы вы подумали о России, а не о революции".

4. К.: "Он выразительно добавил: "Я уполномочен спросить вас, хотите ли вы включить в правительство новые элементы и обсуждать этот вопрос?" Я ответил: "Перед тем как дать ответ, я должен знать, с кем я имею дело. Кто те, кого вы представляете, и чего они желают?" "Они общественные деятели". "Бывают разного сорта общественные деятели... Хорошо, допустим, я не имею поддержки. Какими же реальными силами вы располагаете?" Он возразил, что я введен в заблуждение, что они опираются на серьезные силы, которых нельзя игнорировать". Л.: "Кто же это вы? Союз георгиевских кавалеров?" - саркастически улыбнулся Керенский. "Это, во-первых, конституционно- демократическая партия. Во-вторых, это торговопромышленники, в-третьих, это казачество, в-четвертых, - полковые части, наконец, союз офицеров и многие другие". "Что же вы хотите, чтобы я сделал?" "Протяните руку тем, которых вы от себя отталкиваете... Включите (в правительство) представителей правее кадет[ов], с другой стороны, пусть в нем будут социалисты-государственники, а не исключительно представители Совета". "Ну все же нельзя обойтись без представителей Совета", - сказал Керенский. "Я не спорю, пусть так".

5. К.: "Конечно, я не дал ему никаких инструкций, никаких полномочий. Я считаю, что он, говоря от моего имени в Ставке так, как он это сделал, допустил "превышение полномочий". Это несомненно, так как ничего подобного я ему не говорил... Львов не окончил разговора. Он спросил: "Вступите ли вы в переговоры, если я вам скажу (от кого прислан)?" "Скажите более определенно, что вы желаете слышать от меня и для чего". Он ответил: "До свиданья!" И ушел". Л.: "Керенский был тронут. "Хорошо, - сказал он. - Я согласен уйти. Но поймите же, что я не могу бросить власть; я должен передать ее с рук на руки". "Так дайте мне поручение, - сказал я, - войти в переговоры от вашего имени со всеми теми элементами, которые я сочту необходимым". "Я даю вам это поручение, - сказал Керенский. - Только прошу вас все держать в секрете". И крепко пожал мне руку".

Предоставляя читателям разобраться в этих противоречиях, я не могу, однако, не указать, что диалог, изображенный на левой половине листа (то есть изложение разговора Керенским. - Ред.), в особенности в заключительной части своей, представляется чрезвычайно странным. Явно чувствуется, что так нелепо закончиться он не мог. Хотя Керенский в своем показании усиленно подчеркивает, что разговору со Львовым он не придал никакого значения, он тут же рядом неоднократно заявляет, что вопрос - от чьего имени сделано было предложение и та таинственность, которой облек его Львов, в связи с имевшимися у премьера ранее сведениями о заговоре, "произвела большое впечатление"... Что касается меня, я убежден в правильности версии Львова и считаю, что в этот день, если не свершилось грехопадение Керенского перед лицом революционной демократии, то развернулась окончательно нить "великой провокации".

Львов, пройдя опять через все сомнительное чистилище корниловского окружения, попадает 24-го к Верховному. Их разговор, веденный в этот день и на следующий, в противоположность предыдущему, в сущности своей является совершенно установленным.

У Корнилова. Показание следственной комиссии. У Львова. "Последние Новости" 1920 г. N 192 (Корнилов - К., Львов - Л. - Ред.).

1. К.: "Войдя ко мне в кабинет, Львов сразу заявил мне: "Я от Керенского". Л.: "Я от Керенского". Глаза Корнилова сверкнули недобрым огнем".

2. К.: "В. Н. Львов заявил мне от имени Керенского, что если по моему мнению дальнейшее участие последнего в управлении страной не даст власти необходимой силы и твердости, то Керенский готов выйти из состава правительства. Если Керенский может рассчитывать на поддержку, то он готов продолжать работу". Л.:

стр. 145


"Я имею сделать вам предложение. Напрасно думают, что Керенский дорожит властью. Он готов уйти в отставку, если вам мешает. Но власть должна быть законно передана с рук на руки. Власть не может ни валяться, ни быть захваченной. Керенский идет на реорганизацию власти в том смысле, чтобы привлечь в правительство все общественные элементы. Вот вам мое предложение - это есть соглашение с Керенским".

3. К.: "Я очертил общее положение страны и армии, заявил, что, по моему глубокому убеждению, единственным выходом из тяжелого положения является установление военной диктатуры и немедленное объявление страны на военном положении". Л.: "Передайте Керенскому, что... дальше медлить нельзя... Необходимо, чтобы Петроград был введен в сферу военных действий и подчинен военным законам, а все тыловые и фронтовые части подчинены Верховному главнокомандующему... Ввиду грозной опасности, угрожающей России, я не вижу иного выхода, как немедленная передача власти Верховным правительством в руки Верховного главнокомандующего". Я перебил Корнилова: "Передача одной военной власти или также гражданской?" "И военной, и гражданской". "Быть может, лучше просто совмещение должности Верховного главнокомандующего с должностью председателя совета министров?" - вставил я. "Пожалуй, можно и по вашей схеме... Конечно, все это (только) до Учредительного Собрания".

4. К.: "Я заявил, что не стремлюсь к власти и готов немедленно подчиниться тому, кому будут вручены диктаторские полномочия - будь то сам Керенский7 , ген. Алексеев, ген. Каледин или другое лицо. Львов заявил, что не исключается возможность такого решения, что ввиду тяжелого положения страны Временное правительство, в его нынешнем составе, само придет к сознанию необходимости установления диктатуры и, весьма возможно, предложит мне обязанности диктатора. Я заявил, что если бы так случилось,.. я от такого предложения не отказался бы". Л.: "Корнилов продолжал: "Кто будет Верховным главнокомандующим, меня не касается, лишь бы власть ему была передана Временным правительством". Я сказал Корнилову: "Раз дело идет о военной диктатуре, то кому же быть диктатором, как не вам".

5. К.: "Я просил Львова передать Керенскому, что, независимо от моих взглядов на его свойства, его характер и его отношение ко мне, я считаю участие в управлении страной самого Керенского и Савинкова безусловно необходимым". Л.: "Я не верю больше Керенскому... и Савинкову я не верю... Впрочем, - продолжал Корнилов, - я могу предложить Савинкову портфель военного министра, а Керенскому портфель министра юстиции"...

6. К.: "Я просил передать Керенскому, что, по имеющимся у меня сведениям, в Петрограде в ближайшие дни готовится выступление большевиков и на Керенского готовится покушение; поэтому я прошу Керенского приехать в Ставку, чтобы договориться с ним окончательно. Я просил передать ему, что честным словом гарантирую его полную безопасность в Ставке". Л.: "Затем, - продолжал он, - предупредите Керенского и Савинкова, что я за их жизнь нигде не ручаюсь, а потому пусть они приедут в Ставку, где я их личную безопасность возьму под свою охрану".

Таким образом, предложения Корнилова ультимативного требования не носили, тем более что вопрос о личности диктатора, в случае возможности сговора, оставлялся открытым. На другой день уже, 26-го, Корнилов в беседе с Филоненко, Завойко и Аладьиным допускает возможность коллективной диктатуры, в виде Совета народной обороны, с участием Верховного главнокомандующего в качестве председателя.

Корнилов не имел ни малейшего основания не верить Львову. Он знал, что Львов пользуется репутацией человека не серьезного, путаника, но честного. Сущность же всего разговора была настолько определенна, что не допускала невольного искажения его передачи. Наконец, Львов был ведь недавно министром в правительстве Керенского!

Перед Корниловым в первый раз встали реальные перспективы мирного, легального разрешения вопроса о реорганизации власти, по крайней мере, в первой

стр. 146


стадии его, так как в дальнейшем, несомненно, предстояла решительная и жестокая борьба с Советами. Первый, самый важный вопрос был близок к разрешению, и это обстоятельство меняло весь характер борьбы, ставя ее в легальные рамки.

После разговора с Корниловым Львов опять попал в "чистилище". Оглушенный всей этой хлестаковщиной корниловского "политического окружения", всеми "тысячью курьеров", он совершенно потерял масштаб в оценке веса, значения и роли своих собеседников. Добрынский8 , могущий "по первому сигналу выставить до 40 тысяч горцев и направить их куда пожелает"... Аладьин, якобы посылающий корниловскую телеграмму Донскому атаману Каледину с приказом начать движение на Москву и от имени Верховного и офицерского союза требующий, чтобы ни один министерский пост не замещался без ведома Ставки... Завойко, назначающий министров и "собирающийся созвать Земский собор"... Профессор Яковлев, разрешающий каким-то неслыханным способом аграрную проблему...

Вернулся Львов в Петроград, окончательно сбитый с толку в той атмосфере беспардонной фронды и кричащей о себе и своих тайнах на каждом шагу "конспирации", которая окружала Ставку. И привез целый ряд "государственных актов", составленных и врученных ему Завойко: проект манифеста к армии от имени Корнилова, принимавшего на себя верховную власть; проект воззвания к солдатам по поводу дарования им земельных наделов - аграрная программа Яковлева, если верить Львову, сильно напоминавшая демократический проект большевистского генерала Сытина9 ; список министров нового кабинета, тут же наскоро набросанный Завойко при благосклонном участии самого Львова10 ; словесное внушение Завойко, развивавшего по-своему указания Корнилова, - предъявить правительству три пункта: "1) Немедленная передача правительством военной и гражданской власти в руки Верховного главнокомандующего, 2) немедленная отставка всех членов Временного правительства и 3) объявление Петрограда на военном положении". Наконец, вернулся Львов с твердым убеждением, основанным на всем слышанном, что Корнилов желает спасти Керенского, но что в Ставке вынесли Керенскому "смертный приговор". Это последнее обстоятельство, по-видимому, окончательно нарушило душевное равновесие Львова и отразилось на всем характере второго разговора его с Керенским и в значительной мере повлияло на решение последнего. Маленькая житейская подробность, вероятно, небезынтересная для бывшего премьера, который в своей книге не раз останавливается на грозившей ему смертельной опасности, очень туманно касаясь источников ее: 26-го для него в Могилеве, в губернаторском доме, приготовили комнату рядом со спальней Корнилова, выселив для этой цели одного из членов его семьи... Верховный не играл своим словом.

26-го августа Львов - у Керенского и передает ему результаты своих переговоров в Ставке. Посоветовав Керенскому не ехать в Ставку, Львов предъявил ему те предложения, которые были формулированы Завойко. "Когда я услышал все эти нелепости, - показывает Керенский, - мне показалось, что он (Львов) болен или случилось действительно что-то очень серьезное... Те, кто были возле меня, могут засвидетельствовать, как сильно я был расстроен... Успокоившись несколько, я умышленно уверил Львова, что больше не имею ни сомнений, ни колебаний и решил согласиться. Я стал объяснять Львову, что я не могу представить Временному правительству такое сообщение без доказательств... Под конец я попросил его изложить письменно все корниловские предложения. Львов написал: "1) Объявить в Петрограде военное положение. 2) Вся военная и гражданская власть должна быть передана в руки Верховного главнокомандующего. 3) Все министры, не исключая премьера, должны подать в отставку. Временно исполнительная власть должна быть передана товарищам министров впредь до сформирования правительства Верховным главнокомандующим. В. Львов. Петроград 26-го августа".

"Было необходимо, - говорит Керенский, - доказать немедленно формальную связь между Львовым и Корниловым настолько ясно, чтобы Временное правительство было в состоянии принять решительные меры в тот же вечер... заставив Львова повторить в присутствии третьего лица весь его разговор со мной". Для этой цели был приглашен помощник начальника милиции Булавинский, которого

стр. 147


Керенский спрятал за занавеской в своем кабинете во время второго посещения его Львовым. Булавинский свидетельствует, что записка была прочтена Львову и последний подтвердил содержание ее, а на вопрос "каковы были причины и мотивы, которые заставили генерала Корнилова требовать, чтобы Керенский и Савинков приехали в Ставку", он не дал ответа.

Львов категорически отрицает версию Керенского. Он говорит: "Никакого ультимативного требования Корнилов мне не предъявлял. У нас была простая беседа, во время которой обсуждались разные пожелания в смысле усиления власти. Эти пожелания я и высказал Керенскому. Никакого ультимативного требования (ему) я не предъявлял и не мог предъявить, а он потребовал, чтобы я изложил свои мысли на бумаге. Я это сделал, а он меня арестовал. Я не успел даже прочесть написанную мною бумагу, как он, Керенский, вырвал ее у меня и положил в карман".

* * *

Теперь уже все государственные вопросы отошли на задний план. Глава правительства в наиболее критический момент для государства перестает взвешивать его интересы и, будучи во власти одной болезненно-навязчивой идеи, стремится лишь всеми силами к отысканию неопровержимых улик против "мятежного" Верховного. Перед нами проходит ряд сцен, в которых развернулись приемы сыска и провокации: эпизоды с запиской Львова и с Булавинским, и, наконец, разговор Керенского совместно с Вырубовым по аппарату с Корниловым от имени премьера и... отсутствующего Львова. Больше всего Керенский боится, чтобы ответ Корнилова по самому существенному вопросу - о характере его предложений - не внес каких-либо неожиданных изменений в толкование "ультиматума", которое он старался дать предложению Корнилова в глазах страны и правительства.

Думский и политический деятель, правитель волею революции и юрист по профессии не мог не сознательно облечь в такие умышленно темные формы главное существо вопроса: - Просим подтвердить, что Керенский может действовать, согласно сведениям, переданным Владимиром Николаевичем (Львовым). Вновь подтверждая тот очерк положения, в котором мне представляется страна и армия, очерк сделанный мною В. Н-чу [Львову], с просьбой доложить вам, я вновь заявляю, что события последних дней и вновь намечающиеся повелительно требуют вполне определенного решения в самый короткий срок. - Я, Владимир Николаевич (?), вас спрашиваю: то определенное решение нужно исполнить, о котором вы просили известить меня Александра Федоровича только совершенно лично; без этого подтверждения лично от вас А. Ф. колеблется мне вполне доверить. - Да, подтверждаю, что я просил вас передать А. Ф-чу мою настойчивую просьбу приехать в Могилев. - Я, А. Ф., понимаю ваш ответ, как подтверждение слов, переданных мне В. Н. Сегодня этого сделать и выехать нельзя. Надеюсь выехать завтра. Нужен ли Савинков? - Настоятельно прошу, чтобы Б. В. приехал вместе с вами... Очень прошу не откладывать вашего выезда позже завтрашнего дня. Прошу верить, что только сознание ответственности момента заставляет меня так настойчиво просить вас. - Приезжать ли только в случае выступления, о котором идут слухи, или во всяком случае? - Во всяком случае.

Этот разговор обличает в полной мере нравственную физиономию Керенского, необычайную неосмотрительность Корнилова и сомнительную роль "благородного свидетеля" Вырубова.

Только в этот день, поздно вечером 26-го августа, поехал к своим войскам Крымов, которому были даны Верховным две задачи: (1) В случае получения от меня или непосредственно на месте (сведений) о начале выступления большевиков, немедленно двигаться с корпусом на Петроград, занять город, обезоружить части Петроградского гарнизона, которые примкнут к движению большевиков, обезоружить население Петрограда и разогнать Советы; 2) По окончании исполнения этой задачи генерал Крымов должен был выделить одну бригаду с артиллерией в Ораниенбаум и по прибытии туда потребовать от Кронштадтского гарнизона разоружения крепости и перехода на материк"11 .

Этот документ, которому Керенский придает такое уличающее значение в ква-

стр. 148


лификации корниловского выступления "мятежом", по существу вытекал непосредственно из всей создавшейся обстановки: войска Крымова по требованию правительства шли к Петрограду; ожидавшееся большевистское выступление неизбежно втягивало в себя Советы, так как почти половина состава Петроградского совета была большевистской; так же неизбежно было, безотносительно даже от чисто большевистского восстания, выступление революционной демократии в лице Советов в тот день, когда объявлены были бы первые меры "правительственной твердости". Наконец, самый сдвиг правительства от Совета к Ставке, который после львовской миссии и последнего телеграфного разговора считался вопросом ближайших одного - двух дней, должен был произвести оглушительный взрыв в недрах Советов... Что же касается ликвидации кронштадтского мятежного гнезда, то согласие на нее было дано министром-председателем еще 8-го августа.

Утром 27-го Ставка была поражена неожиданной новостью: получена была телеграмма, передающая личное распоряжение Керенского, в силу которого Корнилов должен был немедленно сдать должность Лукомскому и выехать в Петроград...

Стремление "охранять завоевания революции", нерешительность, обман и провокация - можно называть какими угодно именами те действия и бездействие, которые проявлены были министром-председателем, но сущность их не подлежит никакому сомнению: они были лишены государственной целесообразности и предвидения. Керенский с большим удовлетворением повторяет "образное выражение" Некрасова, что "благодаря приезду Львова стало возможным взорвать приготовленную мину на два дня раньше срока"... Но это "образное выражение" значительно теряет свое радостное содержание, если вспомнить, что мину взорвали в теле Родины и что можно было, не взрывая, просто потушить фитиль, став на прямую открытую дорогу, не угрожавшую завоеваниям революции и даже вначале не причинявшую большого ущерба политической карьере премьера.

Керенский дает сбивчивые показания о порядке разрешения вопроса об удалении с поста Корнилова, утверждая, что мера эта была принята Временным правительством в заседании 26-го августа. Никаких письменных следов такого постановления нет; бурное заседание это, окончившееся в 5 часов утра, обсуждало главным образом требование Керенского о предоставлении ему чрезвычайных (диктаторских) полномочий и хотя и выяснило принципиальное согласие почти всех министров вручить председателю свою отставку, но к окончательным решениям не привело. По крайней мере, по свидетельству Кокошкина, на другой день, 27-го, на 11 часов утра было назначено новое заседание "для оформления, - как заявил Некрасов, - всех принятых решений". Но заседание не состоялось. Члены правительства собрались только 28-го на частное заседание, которое явилось последним, так как Керенский действовал уже самостоятельно, считая себя восприявшим единолично верховную власть. "Временное правительство" - этот фетиш, который так крикливо и лицемерно оберегался Керенским от притязаний Корнилова, "дерзнувшего предъявить Временному правительству требование передать ему власть", было им распущено и отстранено от участия в государственном управлении. "Дерзать", следовательно, можно было только Керенскому. Тем не менее среди правительства и советских кругов царила полная растерянность. В Смольном происходили день и ночь тревожные заседания и принимались необычайные меры изолирования здания и самообороны. Еще 28-го новый диктатор в частном заседании бывшего правительства определял положение почти безнадежным: крымовские войска шли на Петроград, и испуганному воображению диктатора уже рисовалось приближение страшных кавказских всадников "Дикой дивизии"... Усиливалось и политическое одиночество премьера: большинство бывших членов правительства высказалось за мирную ликвидацию корниловского выступления и образование директории с участием генерала Алексеева, с совмещением им должности Верховного, а кадеты, поддержанные извне Милюковым, настаивали даже на том, чтобы Керенский покинул правительство, передав власть генералу Алексееву. В этом назначении они видели не только перемену правительственной политики, но и наилучший

стр. 149


способ бескровной ликвидации корниловского выступления, так как не было сомнений, что Корнилов подчинится тогда Алексееву.

В то же время ряд лиц, в том числе генерал Алексеев, Милюков, президиум казачьего Совета и другие вели настойчивые переговоры с Керенским о примирении его со Ставкой. Даже вдохновитель Керенского г. Некрасов, сыгравший такую печальную роль в поспешном оповещении страны о "мятеже Корнилова"12 , по свидетельству Кишкина, в этот день, "лежа в изнеможении на кушетке", на вопрос Керенского ответил: "Я нахожу, что без того или иного участия генерала Алексеева в составе правительства нельзя разрешить кризиса". Керенский не хотел слышать ни об оставлении власти, ни о примирении с "мятежным генералом". "Оставшись один, - заявил он, - я ухожу к "ним". И ушел в соседнюю комнату, где его ожидали Церетели и Гоц. В окончательном итоге судьбы движения решили "они", т. е. Советы.

27-го августа Керенский поведал стране о восстании Верховного главнокомандующего, причем сообщение министра-председателя начиналось следующей фразой: "26 августа генерал Корнилов прислал ко мне члена Государственной Думы В. Н. Львова с требованием передачи Временным правительством всей полноты военной и гражданской власти с тем, что им по личному усмотрению будет составлено новое правительство для управления страной".

В дальнейшем Керенский, триумвират Савинков, Авксентьев и Скобелев, Петроградская дума с А. А. Исаевым и Шрейдером во главе и Советы лихорадочно начали принимать меры к приостановке движения войск Крымова и, вместе с тем, целым рядом воззваний, обращенных к народу, армии, комитетам, железнодорожникам, местным комиссарам, Советам и т. д., стремились опорочить движение и вызвать ненависть против его главы. Во всех этих воззваниях не было правдивого, фактического и юридического обоснования - они отражали лишь более или менее холерический темперамент составителей. "Мятеж", "измена родине и революции", "обнажение фронта" - вот главные мотивы. Но постыднее всех было воззвание Чернова от имени Исполнительного комитета Всероссийского съезда крестьянских депутатов. Оно начиналось обращением к "крестьянам в серых солдатских шинелях" и приглашало их "запомнить проклятое имя человека", который хотел "задушить свободу, лишить вас (крестьян) земли и воли!". Участник Циммервальда, член редакционного комитета газеты "На чужбине", состоявшей на службе у германского Генерального штаба, пролил слезу и над участью "родной земли", страдающей от "опустошения, огня, меча чужеземных императоров", - земли, от защиты которой отвлекаются "мятежником" войска.

А в то же время новый петроградский генерал-губернатор, Б. Савинков, собирал революционные войска для непосредственной обороны Петрограда - занятие тем более трудное, что Петроградский гарнизон отнюдь не имел желания отдавать свою жизнь за Временное правительство, а юнкерские караулы в Зимнем Дворце, по свидетельству того же Савинкова, приходилось сменять по нескольку раз за ночь из опасения "измены". В организации военной обороны, за отсутствием доверия к командному составу, принимали деятельное участие такие специалисты военного дела, как Филоненко и... Чернов, причем последний "объезжал фронт и высказывал неожиданные (стратегические) соображения"...13 .

Между прочим, в какой-то газете или информации промелькнуло совершенно нелепое сведение об участии генерала Алексеева совместно с Савинковым в тактической разработке плана обороны подступов к столице против корниловских войск. Невзирая на всю вздорность этого слуха, Корнилов склонен был верить ему и однажды в Быхове, передавая мне этот эпизод, сказал: "Я никогда не забуду этого". С большим трудом мне удалось рассеять его предубеждение.

Должен заметить, что какие-то влияния все время усиленно работали над созданием недружелюбных отношений между генералами Алексеевым и Корниловым; искажались факты, передавались не раз вымышленные злые и обидные отзывы, долетавшие извне даже до Быхова. Кому-то нужно было внести элемент раздора в ту среду, которую не разъедало политическое разномыслие.

В последние дни августа Петроград представлял из себя разворошенный мура-

стр. 150


вейник. И невзирая на громкие, возбуждающие призывы своих вождей, - призывы, скрывавшие неуверенность в собственных силах, революционная демократия столицы переживала дни смертельной тревоги. Приближение к Петрограду "ингушей" заслонило на время все прочие страсти, мысли и интересы. А некоторые представители верховной власти торопливо запасались уже заграничными паспортами...

Глава VI. Выступление генерала Корнилова. Ставка, военачальники, союзные представители, русская общественность, организации войска генерала Крылова - в дни выступления. Смерть генерала Крылова.

Переговоры о ликвидации выступления.

Если в Петрограде положение было крайне неопределенным, то еще больший хаос царил в противном лагере. Керенский приказал вступить в верховное командование последовательно начальнику штаба Верховного генералу Лукомскому14 , затем главнокомандующему Северным фронтом генералу Клембовскому. Оба отказались: первый - бросив обвинение Керенскому в провокации, второй - "не чувствуя в себе ни достаточно сил, ни достаточно уменья для предстоящей тяжелой работы"... Генерал Корнилов, придя к убеждению, что "правительство снова подпало под влияние безответственных организаций и, отказываясь от твердого проведения в жизнь (его) программы оздоровления армии, решило устранить (его) как главного инициатора указанных мер15 , - решил не подчиниться и должности не сдавать.

27-го в Ставку начали поступать петроградские воззвания, и Корнилов, глубоко оскорбленный их внешней формой и внутренней неправдой, ответил, со своей стороны, рядом горячих воззваний к народу, армии, казакам. В них, описывая исторический ход событий, свои намерения и "великую провокацию"16 , он клялся довести страну до Учредительного собрания. Воззвания, искусственные по стилю17 , благородные и патриотические по содержанию, остались гласом вопиющего в пустыне. "Мы" и без них всей душой сочувствовали корниловскому выступлению; "они" - шли только за реальными посулами и подчинялись только силе. А, между тем, во всех обращениях слышалась нота душевной скорби и отчаяния, а не сознание своей силы. Кроме того, тяжело переживая события и несколько теряя равновесие, Корнилов в воззвании 27-го августа неосторожно заявил, что "Временное правительство, под давлением большевистского большинства Советов, действует в полном согласии с планами германского Генерального штаба и, одновременно с предстоящей высадкой вражеских сил на Рижском побережье, убивает армию и потрясает страну внутри".

Это неосторожное обобщение всех членов Временного правительства, которых за исключением, быть может, одного, можно было обвинять в чем угодно, только не в служении немцам, произвело тягостное впечатление на лиц, знавших действительные взаимоотношения между членами правительства, и особенно на тех, кто в среде его были духовно сообщниками Корнилова.

Образ, сравнение, аналогия - в редакции Завойко выражены были словом "согласие". Без сомнения, и Корнилов не придавал прямого значения этому обвинению Временного правительства, ибо 28-го он уже приглашал его в Ставку, чтобы совместно с ним выработать и образовать "такой состав правительства народной обороны, который, обеспечивая победу, вел бы народ русский к великому будущему".

28-го Керенский потребовал отмены приказания о движении 3-го конного корпуса на Петроград. Корнилов отказал и, на основании всей создавшейся обстановки придя к выводу, что "правительство окончательно подпало под влияние Совета", решил: "выступить открыто и, произведя давление на Временное правительство, заставить его: 1. исключить из своего состава тех министров, которые, по имеющимся (у него) сведениям, были явными предателями Родины; 2. перестроиться так, чтобы стране была гарантирована сильная и твердая власть". Для оказания давления на правительство он решил воспользоваться войсками Крымова, кото-

стр. 151


рому 29-го августа послано было соответствующее приказание. Итак, жребий брошен - началась открыто междоусобная война.

Мне не раз приходилось слышать упреки по адресу Корнилова, что он сам лично не стал во главе войск, шедших на Петроград и не использовал своего огромного личного обаяния, которое так вдохновляло полки на поле сражения... По-видимому, и войсковые части разделяли этот взгляд. По крайней мере в хронике Корниловского ударного полка читаем: "Настроение корниловцев было настолько приподнятое, что, прикажи им генерал идти с ним на Петроград, много было шансов, что взяли бы. Корниловцы увлекли бы за собой и других... Но почему-то генерал Корнилов, первоначально решившись, казалось, все поставить на карту, внезапно заколебался и, остановившись на полдороге, не захотел рискнуть своим последним козырем - Корнидовским и Текинским полками". Интересно, что и сам Корнилов впоследствии считал крупной своей ошибкой то обстоятельство, что он не выехал к войскам... Несомненно, появление Корнилова с двумя надежными полками решило бы участь Петрограда. Но оно вряд ли было выполнимо технически: не говоря уже о том, что с выходом полков из Ставки весь драгоценный аппарат ее попал бы в руки местных Советов, предстояло передвинуть могилевские эшелоны, исправляя пути, местами, вероятно, с боем - на протяжении 650 верст! 26-го Корнилов ждал приезда Керенского и Савинкова; 27-го вел переговоры в надежде на мирный исход, а с вечера этого дня пути во многих местах были разобраны, и бывшие впереди эшелоны Туземной дивизии и 3-го конного корпуса безнадежно застряли, разбросанные на огромном протяжении железнодорожных линий, ведущих к Петрограду. Было только две возможности: не ведя переговоров, передав временное командование генералу Лукомскому, выехать 27-го с одним эшелоном на Петроград или позже перелететь на аэроплане в район Луги, рискуя, впрочем, в том и другом случае вместо "своих" попасть к "чужим", так как с Крымовым всякая связь была прервана. Обе эти возможности сильно ударялись в область приключений.

В Могилеве царило тревожное настроение. Ставка работала по-прежнему, и в составе ее не нашлось никого, кто бы посмел, а, может быть, кто бы хотел не исполнить приказания опального Верховного... Ближайшие помощники Верховного, генералы Лукомский и Романовский и несколько других офицеров сохраняли полное самообладание. Но в души многих закрадывались сомнение и страх. И среди малодушных начались уже панические разговоры и принимались меры к реабилитации себя на случай неуспеха. Бюрократическая Ставка по природе своей могла быть мирной фрондой, но не очагом восстания.

В гарнизоне Могилева не было полного единства: он заключал в себе до трех тысяч преданных Корнилову - корниловцев и текинцев - и до тысячи солдат Георгиевского батальона, тронутых сильно революционным угаром и уже умевших торговать даже своими голосами...18 Георгиевцы, однако, чувствуя себя в меньшинстве, сосредоточенно и угрюмо молчали; иногда, впрочем, происходили небольшие побоища на глухих городских улицах между ними и "корниловцами". И когда 28-го августа генерал Корнилов произвел смотр войскам гарнизона, он был встречен могучими криками "ура" одних и злобным молчанием других. "Никогда не забыть присутствовавшим на этом историческом параде, - говорится в хронике Корниловского полка, - небольшой, коренастой фигуры Верховного,., когда он резко и властно говорил о том, что только безумцы могут думать, что он, вышедший сам из народа, всю жизнь посвятивший служению ему, может даже в мыслях изменить народному делу. И задрожал невольно от смертельной обиды голос генерала, и задрожали сердца его корниловцев. И новое, еще более могучее... "ура" покатилось по серым рядам солдат... А генерал стоял с поднятой рукой,.. словно отличая тех, кто нагло бросил ему обвинение в измене своей Родине и своему народу"...

Если бы этот могучий клик мог докатиться до тех станций, полустанков, деревень, где столпились и томились сбитые с толку, не понимавшие ничего, в том что происходит, эшелоны крымовских войск! Город притих, смертельно испуганный всевозможными слухами, пользущими из всех углов и щелей, ожиданием междоусобных схваток и кровавых самосудов.

* * *

стр. 152


Старый губернаторский дом на высоком, крутом берегу Днепра, в течение полугода бывший свидетелем стольких исторических драм, хранил гробовое молчание. По мере ухудшения положения стены его странно пустели, и в них водворилась какая-то жуткая, гнетущая тишина, словно в доме был покойник. Редкие доклады и много досуга. Опальный Верховный, потрясенный духовно, с воспаленными глазами и тоскою в сердце, целыми часами оставался один, переживая внутри себя свою великую драму, драму России. В редкие минуты общения с близкими, услышав робко брошенную фразу с выражением надежды на скорый подход к столице войск Крымова, он резко обрывал: "Бросьте, не надо".

Все понемногу рушилось. Последние надежды на возрождение армии и спасение страны исчезли. Какие еще новые факторы могли спасти положение? Разговор по телефону 27-го августа с Савинковым и Маклаковым не мог внушить никакого оптимизма. Из них первый в пространном и нравоучительном наставлении убеждал Корнилова "во имя несчастной родины нашей" подчиниться Временному правительству; второй - "принять все меры, (чтобы) ликвидировать недоразумение без соблазна и огласки"... Было ясно, что искусственная редакция обращения Савинкова имеет целью личную реабилитацию его в глазах кругов, стоявших на стороне Керенского, оправдание тех загадочных для революционной демократии и самого Керенского связей, которые существовали между военным министерством и Ставкой. Или, как говорил сам Савинков, - "для восстановления исторической точности".

Поддержка "маршалов"? Корнилов не верил в стремление к активному выступлению высшего командного состава и не считал поэтому необходимым посвящать его заблаговременно в свои намерения; если не ошибаюсь, никуда, кроме Юго-западного фронта, ориентировка не посылалась. По существу, главнокомандующие и командующие не располагали ведь ни реальными силами, ни реальной властью, находясь в почетном, иногда и не в почетном, плену у революционных организаций. Тем не менее, создать узлы сопротивления путем формирования послушных частей, хотя бы для удержания в своих руках - более или менее длительного - военных центров и штабных технических аппаратов, было, конечно, и необходимо, и возможно. Но для этого нужен был некоторый подбор главных начальников, а для всего вместе - время. Между тем, быстро прогрессирующий распад страны и армии, по мнению Корнилова, не давал возможности планомерной подготовки. Наконец, Корнилов считал, что в случае успеха - признание всех старших военных начальников было обеспечено, а при неуспехе - меньшее число лиц вовлекалось в дело и под ответ. Судьба, однако, распорядилась иначе, создав совершенно непредвиденную обстановку длительного конфликта, в решении которого не только материальные силы, но и моральное воздействие, требовавшее однако, некоторого самопожертвования и риска, имело бы огромное значение. Такой нравственной поддержки Корнилов не получил.

27-го на обращение Ставки из пяти главнокомандующих отозвалось четыре19 : один - "мятежным" обращением к правительству, трое - лояльными, хотя и определенно сочувственными в отношении Корнилова. Но уже в решительные дни 28 - 29-го, когда Керенский предавался отчаянию и мучительным колебаниям, обстановка резко изменилась: один главнокомандующий сидел в тюрьме; другой (Клембовский) ушел и его заменил большевистский генерал Бонч-Бруевич, принявший немедленно ряд мер к приостановке движения крымовских эшелонов; трое остальных засвидетельствовали о своем полном и безоговорочном подчинении Временному правительству в форме достаточно верноподданной. Генерал Пржевальский, донося Керенскому, счел нужным бросить укор в сторону Могилева: "Я остаюсь верным Временному правительству и считаю в данное время всякий раскол в армии и принятие ею участия в гражданской войне гибельным для отечества"... Еще более определенно высказался будущий военный министр, ставленник Керенского, полковник Верховский, объявивший в приказе по войскам Московского округа: "Бывший Верховный главнокомандующий... в то самое время, когда немцы прорываются у Риги на Петроград, снял с фронта три лучших казачьих дивизии и направил их на борьбу с правительством и народом русским"...

стр. 153


По мере того как получались все эти сведения, настроение Ставки все более падало, а Верховный все больше уходил в себя, в свои тяжкие думы.

Поддержка союзников? Нужно заметить, что общественное мнение союзных стран и их правительств, вначале чрезвычайно благожелательно настроенных к Керенскому, после июльского разгрома армии резко изменилось. И посланный правительством для ревизии наших заграничных дипломатических миссий Сватиков имел полное основание суммировать свои впечатления следующими словами доклада: "Союзники смотрят с тревогой на то, что творится в России. Вся западная Европа - с Корниловым, и ее пресса не перестает твердить: довольно слов, пора приступить к делу"20 . Еще более определенные и вполне доброжелательные отношения сохранили к Верховному иностранные военные представители. Многие из них представлялись в эти дни Корнилову, принося ему уверения в своем почитании и искренние пожелания успеха; в особенности в трогательной форме это делал британский представитель.

Слова и чувства. Реально они проявились только в декларации, врученной 28-го августа Терещенко Бьюкененом, в качестве старейшины дипломатического корпуса. В ней в изысканной дипломатической форме послы единодушно заявляли, что "в интересах гуманности и в желании устранить непоправимые действия они предлагают свои добрые услуги (посредников) в единственном стремлении служить интересам России и духу союзников". Впрочем, Корнилов тогда не ждал и не искал более реальных форм интервенции.

Поддержка русской общественности? Произошло нечто чудесное: русская общественность внезапно и бесследно сгинула.

Как я говорил уже, Милюков, быть может, еще два, три видных деятеля упорно и настойчиво поддерживали в Петрограде необходимость примирения с Корниловым и коренной реорганизации Временного правительства. Кадетская группа в правительстве героически и беспомощно боролась за то же в самой среде его. Какое фатальное недоразумение вырастало на почве ненависти к правительству в целом и непонимания его политических группировок, когда и этим четырем "праведникам" в общей "содомской" куче, как оказывается, угрожали большие бедствия со стороны конспиративных организаций, очевидно превышавших свои полномочия... Либеральная печать, в том числе "Речь" и "Русское слово", в первые дни в спокойных лояльных статьях так определяла элементы выступления: "преступность" способов борьбы, правильность целей ее ("подчинение всей жизни страны интересам обороны") и почвенность движения, обусловленная положением страны и ошибками власти. Довольно робко говорили о примирении... Вот все.

Исчезло и "совещание общественных деятелей", в лице оставленного им "совета"II . Председатель его М. Родзянко, еще три недели тому назад от имени совещания заявивший, что "всякие покушения на подрыв авторитета (Корнилова) в армии и в России считает преступным", теперь говорил21 : "Никогда ни в какой контрреволюции я не участвовал и во главе фронды не стоял. О всех злобах дня я узнал только из газет и сам к ним не причастен. А вообще могу сказать одно: заводить сейчас междоусобия и ссоры - преступление перед Родиной". Ab uno disce omnes! (По одному узнай все! - Ред.).

Офицерство? Не было никакого сомнения, что масса офицерства всецело на стороне Корнилова и с замиранием сердца следит за перипетиями борьбы, им кровно близкой; но, не привлеченное к ней заблаговременно в широком масштабе и в солидной организации, в той обстановке, в какой оно жило, офицерство могло дать лишь нравственную поддержку.

Одна надежда оставалась на вооруженную силу, каковую представляли войска Крымова и петроградские организации, которые должны были выступить одновременно с войсками. Но с Петроградом, кроме военного министерства, связи не было никакой; о Крымове и сосредоточении его частей ничего не было известно; летчик и целый ряд посланных Ставкой офицеров застревали по дороге или были перехвачены, и никто не возвращался. Предчувствовалось что-то недоброе...

* * *

стр. 154


В Петрограде, как я уже говорил, царил полный развал. Казалось необыкновенно легким с ничтожными силами овладеть столицей, так как в ней не было войск, искренно преданных Временному правительству. Но не было и самоотверженных "корниловцев". Неожиданный поворот событий 27-го августа привел в полную растерянность петроградскую организацию. Вновь пошли непрерывные сборища и совещания, обнаружившие только нерешительность и подавленное настроение руководителей.

Между тем генерал Алексеев тщетно добивался благоприятного разрешения кризиса. Та растерянность, которая царила в Петрограде, и те настроения, которые преобладали среди бывших членов правительства, как будто давали надежду на образование нового правительства, с участием в нем в первенствующей роли генерала Алексеева, если с его стороны будет проявлена твердость и настойчивость. Впоследствии он подвергся суровым обвинениям за то, что не сумел использовать положение и согласился стать в подчиненную роль к Керенскому. Приводимый ниже эпизод дает некоторые объяснения его решению.

29-го августа ротмистр Шапрон - один из участников организации - застал его в крайне угнетенном состоянии. Старый генерал сидел в глубоком раздумье, и из глаз его текли крупные слезы. Он сказал: "Только что был Терещенко. Уговаривают меня принять должность начальника штаба при Верховном - Керенском... Если не соглашусь, будет назначен Черемисов... Вы понимаете, что это значит? На другой же день корниловцев расстреляют!.. Мне противна предстоящая роль до глубины души, но что же делать? Неужели нельзя связаться с Крымовым и вызвать сюда хоть один полк? Ведь у вас тут есть организация... Отчего она бездействует? Найдите во что бы то ни стало С. и заставьте его приступить к действиям..."

Один из крупных участников конспирации - летчик - заявил, что все летательные машины испорчены; взялся лично пробраться к Крымову на автомобиле, но скоро вернулся, объяснив, что сломалась машина. Этим, собственно, попытка связаться с конным корпусом и ограничилась. Наводит на размышление тот факт, что в те же дни по всему району "внутреннего театра" совершенно беспрепятственно проезжал комиссар Станкевич, а к крымовским войскам проникали свободно всевозможные делегации.

Главного руководителя петроградской военной организации, полковника С, разыскивали долго и безуспешно. Он, как оказалось, из опасения преследования, скрылся в Финляндию, захватив с собой последние остатки денег организации, что-то около полутораста тысяч рублей. Впоследствии имена нескольких участников организации я встретил в агентурных списках лиц, косвенно содействовавших большевикам или промотавших деньги конспирации. И техническая, и материальная часть дела были поставлены из рук вон плохо.

29-го Керенский отдал указ об отчислении от должностей и предании суду "за мятеж" генерала Корнилова и старших его сподвижников. Ночь на 30-е послужила решительным поворотным пунктом в ходе событий: генерал Алексеев, ради спасения жизни корниловцев, решился принять на свою седую голову бесчестие - стать начальником штаба у "главковерха" Керенского. Само назначение Керенского на этот пост вносило в дело обороны страны элемент какой-то злой и глупой шутки. Об этом кратком, всего несколько дневном периоде своей жизни Алексеев говорил впоследствии всегда с глубоким волнением и скорбью.

* * *

В этот день, 30-го, Ставка потеряла в значительной мере надежду на успех. Между часом и тремя часами дня произошел исторический разговор по телеграфу между Алексеевым и Корниловым. Генерал Алексеев сообщал о принятом "после тяжелой внутренней борьбы" назначении, обусловливая его тем, чтобы "переход к новому управлению совершился преемственно и безболезненно" для того, чтобы "в корень расшатанный организм армии не испытал еще лишнего толчка, последствия которого могут быть роковыми"...

стр. 155


Минута для такого перехода очевидно уже назрела, так как еще до этого разговора была заготовлена Лукомским от имени Верховного телеграмма Временному правительству... В ней указывалось на недопустимость перерыва руководства операциями хоть на один день и на необходимость немедленного приезда в Ставку генерала Алексеева, который, "с одной стороны, мог бы принять на себя руководство по оперативной части, с другой - явился бы лицом, могущим всесторонне осветить обстановку"... Корнилов обещал свою лояльность, под некоторыми условиями: 1. объявления о создании сильного и не подверженного влиянию безответственных организаций правительства, "которое поведет страну по пути спасения и порядка"; 2. прекращения арестов генералов и офицеров и приостановки предания суду генерала Деникина и подчиненных ему лиц; 3. прекращения в интересах армии распространения приказов и воззваний, порочащих имя Корнилова, еще не сдавшего верховного командования.

Алексеев обещал предъявить эти требования правительству - по-видимому, без веры в успех, потребовать временного оставления за Корниловым оперативного руководства войсками и ускорить свое прибытие. Керенский действительно отдал приказ о выполнении армиями всех оперативных приказаний Корнилова и Ставки и даже о продолжении прерванных перевозок, за исключением... направленных к Петрограду, Москве, Могилеву и на Дон, так как - сказано было в телеграмме - "современное положение дел не требует сосредоточения войск к указанным пунктам". Это не была еще безусловная сдача, как ошибочно поняли в Петрограде.

30-го Корнилов просил Алексеева дать ему возможность переговорить по прямому проводу с Крымовым... 31-го он объявлял войскам и населению Могилева: "Генерал Алексеев едет из Петрограда в Могилев для ведения со мной от имени Временного правительства переговоров... Являясь поборником свободы и порядка в стране, я остаюсь непреклонным в защите таковых и буду отстаивать их во все время ведения переговоров".

В ночь с 31-го августа на 1-е сентября происходит весьма характерный разговор по аппарату между генералами Алексеевым (из Витебска) и Лукомским, который я приведу в подробных извлечениях:

А.: Циркулирующие сплетни и слухи окутывают нежелательным туманом положение дел, а главное вызывают некоторые распоряжения Петрограда, отдаваемые после моего отъезда оттуда и могущие иметь нежелательные последствия. Поэтому прошу ответить мне: 1. Считаете ли, что я следую в Могилев с определенным служебным положением или же только для переговоров. 2. Предполагаете ли, что с приемом мною руководства армиями дальнейший ход событий будет определяться прибывающей в Могилев, вероятно, 2-го сентября или вечером 1-го сентября следственной комиссией под председательством главного (военного и) морского прокурора... От этого будет зависеть мое собственное решение, так как я не могу допустить себе быть простым свидетелем тех событий, которые подготовляются распоряжениями и которых, безусловно, нужно избежать.

Л.: Сегодня вечером генерал Корнилов говорил мне, что он смотрит на вас, как на лицо, предназначенное на должность наштаверха, и предполагал после разговоров с вами и показав вам ряд документов, которых вы, вероятно, не имеете, дать вам свое окончательное решение, считая, что, быть может, ознакомившись с делом, вы несколько измените тот взгляд, который, по-видимому, у вас сложился. Во всяком случае, уверяю вас, что генерал Корнилов не предполагал устраивать из Могилева форт Шаброль и в нем отсиживаться. Я убежден, что ради того, чтобы не прерывать оперативной деятельности и дабы в этом отношении не произошло каких-либо непоправимых несчастий, вам не будет чиниться никаких препятствий по оперативным распоряжениям. Вот все, что я знаю. Если этот ответ вас не удовлетворяет, я могу разбудить генерала Корнилова и дать вам дополнительный ответ. Нужно ли?

А.: Да, придется разбудить, так как всего сказанного вами недостаточно. После тяжелого размышления я вынужден был силою обстоятельств принять назначение, во избежание других решений, которые могли отразиться на армии. В

стр. 156


решении этом я руководствовался только военною обстановкою, не принимая во внимание никаких других соображений. Но теперь возникает вопрос существенной важности: прибыть в Могилев только для оперативной деятельности, при условии, что остальная жизнь армии будет направляться другою волею, невозможно. Или придется взять все, или отказаться совершенно от появления в Могилеве. Я сказал вам, что после моего отъезда из Петрограда оттуда идут распоряжения, идущие помимо меня, но прямо касающиеся событий, которые могут разыграться в Могилеве. Поэтому явиться невольным участником столкновения двух воль, не от меня зависимых, я считаю для себя и недопустимым, и недостойным. Или с прибытием в Могилев я должен стать ответственным распорядителем по всем частям жизни и службы армии, или совсем не должен принимать должности. В этом отношении не могу допустить никакой неясности и недоговоренности, так как это может повлечь за собой непоправимые последствия. Я понимаю, что документы могут осветить мне ход событий. Думаю, что мой взгляд не идет вразрез с сутью этих документов. Но в настоящую минуту вопрос идет о практическом разрешении создавшегося положения.

Л.: Для получения мне вполне определенного ответа от генерала Корнилова на ваши вопросы было бы крайне желательно получить от вас освещение двух вещей: 1, что делается с Крымовым и 2. решено ли направить сюда что-либо для ликвидации вопроса.

А.: Я задержал сегодня свой отъезд до 10 ч утра, чтобы дождаться приезда генерала Крымова в Петроград. Видел его и разговаривал с ним. На пути видел бригадных командиров Туземной дивизии и читал записку, присланную им от генерала Крымова. Записка говорит об отводе Туземной дивизии в район станции Дно и о прибытии начальников дивизий и бригадных командиров в Петроград. Сейчас в Витебске циркулируют неясные слухи, что с генералом Крымовым что-то случилось, но слухам этим я не доверяю и предполагаю, что он остался в Петрограде. Крымов говорил мне, что в 12 часов он должен был быть у Керенского. На 2-й ваш вопрос должен сказать, что при отъезде я заявил, что беру на себя спокойно, без всяких толчков вступить в исполнение обязанностей. К глубокому сожалению, на пути узнал, что непосредственно из Петрограда отдаются распоряжения, которые становятся мне известными совершенно случайно, - о направлении средств для насильственной, если нужно, ликвидации. Потому-то я и высказал, что для меня и недостойно, и недопустимо пребывание при таких условиях в Могилеве. Вот причина, вследствие которой для меня необходим ясный ответ. От него будет зависеть мое решение. Но, к сожалению, я не могу сейчас повлиять на остальные распоряжения. Сознаю только глубоко, что допустить до подобной ликвидации было бы большой ошибкой...

Л.: Генерал Корнилов просит вас приехать как полномочного руководителя армиями. Но вместе с этим ген. Корнилов настаивает, чтобы вы приняли все меры к тому, чтобы никакие войска из других пунктов теперь в Могилев не вводились и к нему не подводились, ибо по настроению здешних войск произойдет кровопролитие, которое ген. Корнилов считает необходимым избежать. Со своей стороны он примет меры, дабы никаких волнений в Могилеве не было. Ген. Корнилов просит вас ответить, можете ли вы ручаться, что эта его просьба, чтобы войска к Могилеву не подводились, будет исполнена?

А.: Сделаю все.

Таким образом, только утром 1-го сентября генерал Корнилов принял окончательное решение подчиниться судьбе.

* * *

Что же случилось с войсками генерала Крымова? Вновь назначенный командиром 3-го конного корпуса генерал Краснов прибыл в Могилев только 28-го августа. Получив в Ставке приказание ехать через Псков и, узнав там местонахождение частей корпуса, немедленно двигаться по направлению к Петрограду, он задержался в Пскове и был арестован.

стр. 157


Приказ о движении к Петрограду войска 3-го конного корпуса и Туземной дивизии получили 27-го августа. Войска эти были разбросаны на обширном пространстве между Ревелем - Валком - Псковом - Дно. Ко времени, когда окончательно остановилось железнодорожное движение, передовые части оказались далеко от Петрограда, и только одна бригада Туземной дивизии (Черкесский и Ингушский полки под командой князя Гагарина) дошла своими передовыми частями до станции Семрино, впереди которой и завела бескровную перестрелку с "правительственными" войсками, находившимися у Антропшина. "Правительственные войска", т. е. по преимуществу тыловые запасные батальоны, не выражали склонности к серьезному сопротивлению, нервничали и не раз уходили, бросая свои позиции от одного слуха о приближении казаков и "диких". Путаница была настолько велика, что нередко казачьи квартирьеры мирно разъезжали в районе своего противника и располагали там свои части. Приказы от Крымова высшими штабами получались, но технически их распространение по эшелонам, разбросанным на сотни верст, встречало трудно преодолимые препятствия. До 29-го войска шли на Петроград официально для поддержки Временного правительства. В этот же день Крымов объявил о столкновении Керенского с Верховным и призывал оставаться послушными распоряжениям последнего, напоминая постановление казачества о недопустимости смены Корнилова. Вместе с тем, подтверждал свой приказ двигаться на Петроград, где по его сведениям "начались беспорядки". Такая неопределенная постановка цели уже ни казаков, ни солдат удовлетворить не могла. Вопрос стоял проще и определеннее: с Временным правительством против Корнилова или с Корниловым против Временного правительства.

Весь старший командный элемент, если и не был в полном составе посвящен в планы и намерения Крымова, то, конечно, отдавал себе ясный отчет в том, на чью сторону стать. В отношении офицерства, которое далеко не все знало, но все понимало обстановку, разномыслия также не было. Все знали, что необходимо спешить к Петрограду. Необходимо было, следовательно, начальникам, рискуя головами, увлечь за собой части, бросить станции, где шла бешеная противокорниловская агитация, бросить свои обозы и хвосты, жертвуя сосредоточением всех сил, и идти в поле, деревнями, походом, форсированными маршами, только бы скорее дойти до столицы.

Но дерзания не было. Томление, нерешительность, беспомощность, потеря времени давали печальные результаты. Тем временем работал "Викжель", задерживая повсюду "корниловские эшелоны". Новый управляющий министерством путей сообщения ЛиверовскийIII проявил необыкновенную деятельность в деле противодействия сосредоточению войск. Одновременно двинулись навстречу эшелонам множество делегаций от Керенского, Совета, Петроградской думы, мусульманского съезда, от всяких местных комитетов и т. д. Правительственные делегации имели "мандаты" на устранение и аресты начальствующих лиц. В свою очередь войсковые части послали своих делегатов в Петроград, и мало-помалу накопившееся напряжение или рассасывалось в потоке революционных словопрений, или срывалось насилиями над офицерами.

Керенский говорит, что корниловское движение было бескровно подавлено в самом начале только благодаря энтузиазму и единению всей страны, которая соединилась вокруг национальной демократической власти...22 . Какое пристрастие к пафосу! Ведь энтузиазм был уже похоронен на полях июньского наступления, "цветы души" растоптаны на Московском совещании, власть давно опошлена и обескровлена, и вместо яркого светоча ее тлел только фитиль еще два месяца, пока не погас в конце октября окончательно.

Нет, причины были более реальные: энергичная борьба Керенского за сохранение власти и борьба Советов за самосохранение, полная несостоятельность технической подготовки корниловского выступления и инертное сопротивление массы, плохо верившей Корнилову, мало знавшей его цели или, во всяком случае, не находившей их материально ценными...

К 30-му на подступах к Петрограду у Крымова была только одна бригада кавказских всадников. Метод, так успешно примененный в отношении Корнилова со

стр. 158


львовской миссией, Керенский повторил и с Крымовым. Он послал в окрестности Луги помощника начальника своего кабинета, полковника Генерального штаба Самарина, к которому Крымов издавна питал большое расположение, "для выяснения положения", в действительности же, чтобы безболезненно изъять Крымова из войск. Есть основание думать, что Самарин представил Крымову положение безнадежным, подчинение Ставки окончательным и от имени Керенского заявил, что последний желает принять все меры, чтобы потушить возникшее столкновение и представить его стране в примирительном духе. Ни одному слову Керенского Крымов не верил, но Самарину поверил. И поехал в Петроград.

Ранним утром 31-го он вел долгую беседу с генералом Алексеевым в вагоне поезда, уже готового к отправлению. Никто, кроме их двух, не присутствовал в этот глубоко драматичный момент при их беседе, облеченной покровом тайны и положившей предел корниловскому выступлению. Одно во всяком случае ясно: потерявший сердце Алексеев не мог влить твердость в мятущуюся душу Крымова. Алексеев уехал в Могилев "для ликвидации Ставки", Крымов поехал к Керенскому. Его видели проезжавшего по городу в автомобиле - бледного, задумчивого, не замечавшего приветствовавших его знакомых. В Зимнем дворце произошел разговор его с Керенским, который последний передает в английском издании своей книги23в оскорбительном для памяти покойного изложении. По его словам, Крымов - смелый, решительный, прямой, честный Крымов - был тих, скромен и подавлен якобы тем, что сказал неправду ему - Керенскому, прозорливо разгадавшему истинную роль Крымова. О том бурном, гневном, обличительном слове Крымова, которое вырвалось из-за стен кабинета, он молчит. В неоставляющей его мании величия, Керенский дает понять между строк английскому читателю, что на финальный выстрел не осталось без влияния и то обстоятельство, что он - Керенский не подал при прощании руки генералу Крымову... Англичанам можно рассказывать что угодно: они не знают, что Крымов всегда и открыто выражал свое глубокое презрение к Керенскому. Впрочем и Керенский должен бы признать посмертно "честную, сильную и храбрую натуру этого человека" и "неоспоримое право его на величайшее уважение своих политических врагов".

Крымов оказался обманутым. Уйдя от Керенского, выстрелом из револьвера он смертельно ранил себя в грудь. Через несколько часов в Николаевском военном госпитале, под площадную брань и издевательства революционной демократии в лице госпитальных фельдшеров и прислуги, срывавшей с раненого повязки, Крымов, приходивший изредка в сознание, умер.

Но, по-видимому, и мертвым "политический враг" был страшен для министра- председателя: публичные похороны были запрещены, и вдове покойного пришлось пройти через новое тяжелое испытание - просить Керенского о разрешении честного погребения. Было, наконец, разрешено похоронить покойного по христианскому обряду, но не позже шести часов утра в присутствии не более девяти человек, включая и духовенство. Вечная ему память!

* * *

4-го сентября полковник Самарин за отличие по службе был произведен в генерал-майоры и назначен командующим войсками Иркутского военного округа.

(Продолжение следует)

стр. 159


Примечания автора

1. Правые смотрели на Корнилова только как на орудие судьбы и на дело его как на переходный этап к другому строю.

2. Конец 1916 и начало 1917 года. Крымов был вызван своими единомышленниками с фронта в Петроград к 1-му марта, но петроградское восстание изменило ход событий.

3. Составлена кн. Ухтомским.

4. Интересно это представление строевого офицерства о "власти Совета" как о государственно-правом состоянии и о свержении этой "власти" как о "государственном перевороте".

5. Обобщаю течения именами главных участников.

6. Корнилов узнал об этом только впоследствии.

7. Единственная фраза во всем показании, которая не подтверждается В. Львовым.

8. Добрынский до декабря не был представлен ген. Корнилову.

9. См. главу IX т. 1.

10. Предположительный список министров составлялся в кабинете Корнилова на следующий день, 26-го, при участии его, Филоненко, Завойко и Аладьина. По свидетельству г. Н-го, Завойко впоследствии, на совещании в Ставке, оправдываясь перед Корниловым, отрицал факт передачи им (Завойко) списка министров В. Львову.

11. Из показания Корнилова следственной комиссии.

12. Инициатива, редакция и даже подпись фамилии Керенского на телеграмме с обращением к народу о мятеже главнокомандующего приписываются Некрасову. Следственная комиссия так и не добилась подлинника телеграммы.

13. Из письма в газету Филоненко.

14 См. том 1, гл. XXXVI.

15. Из показания Корнилова следственной комиссии.

16. "Телеграмма министра-председателя... во всей своей первой части является ложью: не я послал члена Гос. Думы В. Львова к Временному правительству, а он приехал ко мне как посланец министра-председателя".

17. Два воззвания составлены Завойко, одно (к казакам) лично Корниловым.

18. При выборах в городскую думу.

19. Кроме главнок. Кавказским фронтом, ген. Пржевальского. См. гл. XXXVI. т. 1.

20. Из секретных документов, опубликованных большевиками.

21. "Русское Слово", 1917 г., N 197.

22. "Прелюдия большевизма".

23. "Прелюдия большевизма". Керенский припоминает, что при разговоре присутствовал помощник военного министра, полковник Якубович.

Примечания редакции

I. Краснов Петр Николаевич (1869 - 1947) - генерал-лейтенант, один из главных организаторов борьбы с целью свержения Советской власти в период гражданской войны. В августе - сентябре 1917 г. - командир 3-го конного корпуса. После Октябрьской революции вместе с А. Ф. Керенским возглавлял антисоветский мятеж, командовал войсками, направленными с фронта на Петроград. Был разбит и взят в плен. Отпущен советскими властями под честное слово, что не будет продолжать борьбу против революции. Бежал на Дон, в мае 1918 г. был избран атаманом Войска Донского. Опираясь на помощь Германии, вооружил белоказачью Донскую армию и в мае - августе захватил власть в Донской области. В январе 1919 г. признал главенство Деникина, но из-за противоречий с командованием Добровольческой армии в феврале вышел в отставку и уехал в Германию, где продолжал антисоветскую деятельность. В годы второй мировой войны сотрудничал с гитлеровцами; захвачен в плен бойцами Красной Армии; казнен по приговору Верховного суда СССР.

II. "Совет общественных деятелей" - контрреволюционная организация, созданная в Москве в августе 1917 г. накануне Государственного совещания с целью установления в стране военно-буржуазной диктатуры. Руководители: М. В. Родзянко, П. Н. Милюков, затем Д. М. Щепкин, С. М. Леонтьев. "Совет" поддерживал корниловщину, после Октябрьской революции боролся против Советской власти. Члены организации входили в "Правый", "Национальный" и "Тактический" центры.

стр. 160


III. Ливеровский Александр Васильевич (1867 - 1951) - ученый, специалист в области строительства железных дорог и мостов в условиях вечной мерзлоты. После Октябрьской революции входил в подпольное Временное правительство. В конце 1917 г. признал Советскую власть. Находился на преподавательской и научной работе, участвовал в разработке проектов и руководстве строительством Транссибирской магистрали, Кругобайкальской, Мурманской дорог и др., создании первого пятилетнего плана развития железных дорог (1927 г.), ледовой "Дороги жизни" через Ладогу (1942 г.). Дважды был арестован - в Ленинграде (март - май 1933 г.) и в Москве (сентябрь 1933 - март 1934 г.) по делу "вредителей" (см. о нем: "Показания" А. В. Ливеровского. - Вопросы истории, 1988, N 7, с. 90 сл.).

Orphus

© biblio.kz

Permanent link to this publication:

https://biblio.kz/m/articles/view/ОЧЕРКИ-РУССКОЙ-СМУТЫ

Similar publications: LRussia LWorld Y G


Publisher:

Казахстан ОнлайнContacts and other materials (articles, photo, files etc)

Author's official page at Libmonster: https://biblio.kz/Libmonster

Find other author's materials at: Libmonster (all the World)GoogleYandex

Permanent link for scientific papers (for citations):

А. И. ДЕНИКИН, ОЧЕРКИ РУССКОЙ СМУТЫ // Astana: Digital Library of Kazakhstan (BIBLIO.KZ). Updated: 25.10.2019. URL: https://biblio.kz/m/articles/view/ОЧЕРКИ-РУССКОЙ-СМУТЫ (date of access: 15.11.2019).

Publication author(s) - А. И. ДЕНИКИН:

А. И. ДЕНИКИН → other publications, search: Libmonster KazakhstanLibmonster WorldGoogleYandex

Comments:



Reviews of professional authors
Order by: 
Per page: 
 
  • There are no comments yet
Related topics
Publisher
Казахстан Онлайн
Астана, Kazakhstan
66 views rating
25.10.2019 (21 days ago)
0 subscribers
Rating
0 votes

Related Articles
П. Н. КУДРЯВЦЕВ. ЛЕКЦИИ. СОЧИНЕНИЯ. ИЗБРАННОЕ
Catalog: История 
10 days ago · From Казахстан Онлайн
ОЧЕРКИ РУССКОЙ СМУТЫ
10 days ago · From Казахстан Онлайн
Quantum theory claims that vacuum is not an absolute void, but a sea of ​​virtual particles. And even those particles that are born at colliders are already particles “wrapped” in a virtual fur coat. In our opinion, this coat is formed by the gravitational field of the Earth. And most of the particles that make up gravitational fields are particles with the smallest mass of all particles called a graviton. Higgs Field is a gravitational field. The Higgs boson is a graviton.
Catalog: Физика 
ИСТОРИЯ СОВЕТСКИХ НЕМЦЕВ В СОВРЕМЕННОЙ ИСТОРИОГРАФИИ ФРГ
Catalog: История 
21 days ago · From Казахстан Онлайн
Я. БАШКЕВИЧ. ФРАНЦУЗЫ 1789 - 1794. ИССЛЕДОВАНИЕ РЕВОЛЮЦИОННОГО СОЗНАНИЯ
21 days ago · From Казахстан Онлайн
Д. ШЕЛЕСТОВ. ВРЕМЯ АЛЕКСЕЯ РЫКОВА
Catalog: История 
21 days ago · From Казахстан Онлайн
НАКАЗАННАЯ НЕОСТОРОЖНОСТЬ
Catalog: История 
21 days ago · From Казахстан Онлайн
НЕКОТОРЫЕ ПРОБЛЕМЫ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ НА СТРАНИЦАХ "ВОЕННО-ИСТОРИЧЕСКОГО ЖУРНАЛА"
Catalog: История 
21 days ago · From Казахстан Онлайн
РОССИЯ НА ИСТОРИЧЕСКОМ ПОВОРОТЕ
Catalog: История 
21 days ago · From Казахстан Онлайн
"СВОБОДУ ДЕПУТАТАМ!"
Catalog: История 
21 days ago · From Казахстан Онлайн

Libmonster, International Network:

Actual publications:

LATEST FILES FRESH UPLOADS!
latest · Top
 
1
Вacилий П.·zip·45.48 Kb·864 days ago
1
Вacилий П.·xlsx·19.25 Kb·864 days ago
1
Вacилий П.·xls·31.84 Kb·864 days ago
1
Вacилий П.·txt·2.07 Kb·864 days ago
1
Вacилий П.·rtf·8.2 Kb·864 days ago
1
Вacилий П.·rar·46.19 Kb·864 days ago
1
Вacилий П.·pptx·41.16 Kb·864 days ago
1
Вacилий П.·pdf·29.17 Kb·864 days ago

Actual publications:

Latest ARTICLES:

Latest BOOKS:

Actual publications:

BIBLIO.KZ is a Kazakh open digital library, repository of author's heritage and archive

Register & start to create your original collection of articles, books, research, biographies, photographs, files. It's convenient and free. Click here to register as an author. Share with the world your works!
ОЧЕРКИ РУССКОЙ СМУТЫ
 

Contacts
Watch out for new publications:

About · News · For Advertisers · Donate to Libmonster

Kazakhstan Digital Library ® All rights reserved.
2017-2019, BIBLIO.KZ is a part of Libmonster, international library network (open map)
Keeping the heritage of Kazakhstan


LIBMONSTER NETWORK ONE WORLD - ONE LIBRARY

US-Great Britain Sweden Portugal Serbia
Russia Belarus Ukraine Kazakhstan Moldova Tajikistan Estonia Russia-2 Belarus-2

Create and store your author's collection at Libmonster: articles, books, studies. Libmonster will spread your heritage all over the world (through a network of branches, partner libraries, search engines, social networks). You will be able to share a link to your profile with colleagues, students, readers and other interested parties, in order to acquaint them with your copyright heritage. After registration at your disposal - more than 100 tools for creating your own author's collection. It is free: it was, it is and always will be.

Download app for smartphones